После первой поездки в Индию мне неделю снились кошмары. И дело было не только в чудовищной нищете, поразившей меня в Бомбее, который незадолго до того, в очередном порыве националистической эйфории, переименовали в Мумбай, но и в той невероятной интенсивности всех впечатлений и ощущений, которые обрушивает на вас эта страна. Здесь всего очень много – людей, вещей, звуков.

Водители, уловив хоть малейшую возможность набрать скорость, бросаются вперёд, давя на клаксон, но это никого не обижает: надо же предупреждать окружающих о надвигающейся опасности! На задних бортах грузовиков и маленьких трёхколесных машинок, своеобразного такси для малоимущего большинства, по-английски и на хинди написан призыв: «Blow horn!» (Гудите!).

Людей, конечно, слишком много: они набиваются в эти трёхколесные таратайки, в грузовики, в обшарпанные автобусы, и совершенно непонятно, как они могли сюда поместиться в таком количестве, а главное, как смогли столь успешно утрамбоваться.

Очередь в Тадж-Махал движется в течение нескольких часов – в основном это индийские туристы, их тысячи. За 300 рупий, впрочем, можно пройти без очереди – какой-то наглец, взявший деньги, проталкивает нас вперёд, а все остальные безропотно наблюдают это безобразие. Думаю, что в Москве при сходных обстоятельствах его бы убили. И уж во всяком случае, крик бы стоял неимоверный. Но именно сейчас индийцы почему-то молчат. Видимо, отдавая дань чужой предприимчивости и покоряясь неизбежному.

В избытке здесь не только люди, но и вообще всё. В кузовах грузовиков перевозимые предметы навалены так, что у нас бы потребовалось не меньше двух машин. Всё, что переносят, передвигают, перевозят, несоразмерно используемому транспортному средству, да и просто здравому смыслу. В лавках та же избыточность. Это уже не рыночное изобилие стандартизированных товаров, а именно пестрота восточного базара, которая имеет какую-то собственную логику: как можно больше предметов на единицу площади. Продавать могут какую-то совершенную дрянь, например, металлолом или немыслимое пыльное старьё, но и оно будет в изобилии.

Культурная и интеллектуальная жизнь развивается по той же логике. Здесь не просто говорят очень много, красиво и долго, но как ни странно, несмотря на это, умудряются говорить по делу. Собирая международные симпозиумы, индийские университеты удивительно удачно подбирают иностранных участников, организуют дискуссию так, что она становится неформальной, яркой и продуктивной, а главное – всем доставляет удовольствие.

На сей раз в Дели проходила конференция о глобальном кризисе, которую организаторы тут же дополнили несколькими семинарами, симпозиумами и просто публичными встречами, придуманными в последний момент, когда определился список иностранных гостей. Из Восточной Европы был я один, а потому «отвечать» пришлось не только за Россию, но и за весь регион, а заодно и за Среднюю Азию, которой здесь в последнее время очень интересуются и активно занимаются.

Индия остаётся одной из немногих стран, где популярность русского языка не снижается, а может быть, даже и растёт. Для индийцев, привыкших жить в атмосфере многоязычия, усвоить очередной европейский язык не представляет большого труда. Студенты из Университета Дели, с которыми я общался, говорили по-русски свободно и не менее свободно ориентировались в наших делах. В компьютере, предоставлявшем доступ в Интернет участникам конференции, я обнаружил переключение клавиатуры на русский язык, хотя дискуссия была посвящена отнюдь не России, да и русских, кроме меня, здесь не было. До меня этим компьютером явно пользовались индийцы, работавшие с русскими файлами.

Уже после окончания конференции двое коллег из Университета Джавахарлала Неру пригласили меня «пообщаться в узком кругу». К моему изумлению, «узкий круг» оказался группой из примерно двадцати человек, которые сняли зал в ресторане, оборудованный микрофонами. Ужин должен был увенчать дискуссию, которая велась в лучших традициях античной застольной беседы. После недели, проведённой с преподавателями, аспирантами и студентами в Дели, я пришёл к грустному, но закономерному выводу: идеал европейского университета сохранился, похоже, только в Индии.

Собеседники демонстрировали великолепное знание русской и советской истории, литературы и кинематографа. С современной Россией дела обстояли не столь хорошо – её понять оказывалось труднее, чем все предыдущие периоды вместе взятые. Но дело, конечно, не в загадках русской души, а в элементарном недостатке информации. Прежняя Россия много рассказывала миру о себе – и языком литературы, и языком общественных наук, и языком политической пропаганды. Нынешняя Россия молчит или, того хуже, невнятно мычит.

Но как бы плохо ни обстояли дела с информацией, индийская интеллигенция упорно хочет понять, что же случилось со страной Толстого, Чехова и Ленина. Тяга к России, отчётливо обозначившаяся здесь уже в начале ХХ века, – это своего рода дополнение и естественное следствие противоречивых отношений любви-ненависти, возникших между образованными индийцами и британскими колонизаторами. Россия воспринималась как своего рода «другая Европа», альтернатива британскому влиянию, немного загадочная и слегка экзотическая, а потому манящая и увлекательная. В Англии для интеллигентного индийца нет загадок, он понимает и знает её, постоянно ругает и на самом деле любит, хотя не всегда признаётся в этом. Россию, наоборот, надо понять или прочувствовать. Именно это и увлекает. Англию любят потому, что она почти своя, Россию потому, что она совершенно «иная».

Впоследствии интерес к России, возникший преимущественно как культурный, дополнился новыми аспектами. На протяжении второй половины ХХ века Советский Союз постепенно превратился в важнейшего партнёра и часто союзника Индии – в военных, дипломатических и экономических вопросах. Для индийских левых революция 1917 года стала отправной точкой собственной политической биографии – Коммунистическая партия (марксистская) до сих пор является влиятельной силой в нескольких штатах, хотя в Западной Бенгалии, где её правительство находится у власти уже четверть века, ему предсказывают катастрофу на ближайших выборах.

Крах бенгальской администрации вызван отнюдь не разочарованием жителей в левой политике, а наоборот, тем, что коммунисты, потерявшие идеологические ориентиры, начали проводить курс на повсеместное внедрение свободного рынка. Неолиберальная реформа, затеянная КПМ по образцу соседнего Китая, в Бенгалии привела к острой конфронтации с крестьянами и профсоюзами. Правительство КПМ ответило репрессиями. Но, в отличие от Китая, где противников либеральной экономики можно сажать в тюрьмы и давить танками, в Индии существует демократия и независимая судебная система. Наказание последовало неотвратимо. Сейчас несколько десятков партийных активистов и функционеров находятся под следствием в связи с убийствами крестьян, протестовавших против передачи их земель под строительство производственного комплекса корпорации Tata. Завод так и не построили, но репутация правящей в штате партии рухнула, а маоистские партизаны ответили на репрессии против крестьян нападениями на партийных активистов.

Между тем интерес к России не пропал после крушения Советского Союза. Индийцы не так просто меняют взгляды и симпатии. Примером может быть и их культурная связь с Британией, не только не прервавшаяся после обретения независимости, но в известном смысле даже упрочившаяся. Следы империи здесь обнаруживаются повсюду. Огромный постер, установленный возле одного из учреждений военно-морского ведомства, гордо повторяет девиз Королевского флота: «Rule the Waves!» (Править морями!) А сам морской флаг по-прежнему украшен крестом Святого Георгия, как и во времена королевы Виктории. Полицейские выглядят так, будто сошли с фотографии колониальных времён (впрочем, и с прохожими они обращаются соответственно). Новой деталью являются только автоматы Калашникова, часто дополняющие суровый облик здешних стражей порядка.

Но главным наследием империи является, конечно, язык. Замечательный английский язык индийской прессы, политических дискуссий и академических публикаций – изысканный, немного консервативный, напоминающий лучшие образцы европейской риторики, давно утраченные в самой Европе. Теория пишется на английском, а улица говорит на хинди, урду, бенгали и множестве других языков, сливающихся для моего уха в единый поток непонятной и непривычной речи, из которого, однако, то и дело всё равно выскакивают знакомые слова – то числительные, произносимые почему-то неизменно по-английски, то указания left – right, как будто соответствующего слова нет в хинди, а то и вовсе шварценеггеровское «I'll be back!»

Увы, в коллективном сознании индийского среднего класса Америка постепенно начинает занимать место Англии, а язык королевы Виктории в устах молодого поколения превращается в язык Голливуда. Так получилось, что наша конференция в Дели совпала с визитом Барака Обамы в Индию. Поездками и выступлениями американского президента были полны газеты и телевидение. «Никого ещё в Индии так не принимали со времени королевского визита Георга V», – констатировал один из местных интеллектуалов. Новый суверен удостоился почестей, достойных правителя империи.

И всё же Индия сегодня, несмотря на бедность населения и периферийный характер местного капитализма, никак не похожа на зависимую, отсталую и застойную экономику, которая не может развиваться без посторонней помощи. Технологическое обновление происходит буквально на глазах. Например, со времени моего прошлого приезда в знакомых университетских помещениях повсюду сменили лампочки накаливания на новые, экономящие электроэнергию. В Дели появилось метро, построили современный аэропорт, а здешняя автомобильная промышленность, в отличие от нашего ВАЗа, освоила новые, самостоятельно разработанные модели, выглядящие современными и вполне конкурентоспособными не только по цене, но и по всем остальным качествам. Индия не только усваивает иностранные технологии, но и создаёт свои собственные. Производство растёт, экспорт увеличивается. Мировой кризис не переломил этой тенденции. «Кризис – это то, что происходит с другими», – пошутил один из моих собеседников, перефразировав знаменитую экзистенциалистскую формулу (смерть это то, что происходит с другими).

Экономист Джайати Гош из Университета Джавахарлала Неру настроена не столь оптимистично: «Да производство после 2008 года почти восстановилось, но занятость – нет. Что мы будем делать с растущим количеством людей?»

Модернизация, развивающаяся на узком основании, не только ничего не даёт нищему большинству, но в некотором смысле ухудшает их положение – в них всё меньше нуждаются, их неквалифицированный труд не находит применения в экспортных отраслях; не зная английского, они не могут поступить в замечательные индийские университеты, где готовят первоклассных специалистов. Впрочем, у людей улицы всё равно нет денег на обучение, ведь за место в университете надо платить. И не хватает им не только английского – многие и хинди не понимают. По сравнению с прошлыми поездками я увидел заметный технологический прогресс, который не сопровождается ни малейшими признаками прогресса социального. «Индийские элиты и средние классы прячутся за спину бедных, – констатирует политолог Ачин Ванаик. – Они говорят о развитии, инвестициях и росте экономики, которые должны привести к преодолению бедности. Всё это есть, нет только результата. Бедность какой была, такой и остаётся».

Это, пожалуй, и есть самый главный урок, который может сегодня преподать нам Индия. Модернизация необходима, но она не решает никаких проблем. Можно сменить лампочки и построить роскошные аэропорты. Можно даже в некоторых местах проложить довольно сносные дороги, что, впрочем, сделано было ещё англичанами. Только от этого ничего, по сути, не изменится. А социальные проблемы решать надо как таковые, непосредственно.

Мои индийские коллеги это давно поняли, в отличие от многих российских коллег, всё ещё верящих, будто обновление страны можно организовать с помощью повсеместного введения «Твиттера» и замены лампочек. Когда я рассказываю об этом индийцам, они растерянно улыбаются. Видимо, думают про загадочную русскую душу...

Борис Кагарлицкий