В редакцию «РМ» прислали интересную заметку. Это краткий обзор популярности русского языка в Иране, особенно в иранских тюрьмах, во времена режима шаха Пехлеви. Сегодня русский язык в Иране изучается открыто, а тогда, в середине XX века, быть коммунистом было преступлением, а русский считался вражеским языком.

До господства английского языка во всём мире советскому правительству удалось сделать русский язык лингва франка для всех рабочих, трудящихся и революционной интеллигенции мира и создать для них сильный стимул к его изучению. Во многих доминирующих странах этот язык считался вражеским языком и, поскольку судьба левых активистов была связана с тюрьмами, русский язык также вошёл в тюрьмы.

Среди политических заключённых мира, выучивших русский язык в тюрьме, можно упомянуть два примера: Манолиса Глезоса, писателя, левого активиста и символ антифашистского движения в Греции, и немца Хайнца Неймана, коммунистического активиста и редактора газеты «Красный флаг», который был арестован в 1922 году и заключён в тюрьму на 6 месяцев. Во время содержания под стражей они хорошо выучили русский язык, до такой степени, что были способны беспроблемно общаться со своими русскими товарищами без переводчика.

Иранские революционные рабочие и интеллектуалы не были исключением. Тенденция к изучению русского языка была настолько сильной, что продолжалась даже после того, как Реза-шах принял закон, запрещающий все формы социализма и коммунизма в 1931 году. Закон запрещал пропаганду и присоединение к сообществам более чем двух сторонников коммунизма и приговаривал правонарушителей к трём – десяти годам одиночного заключения.

До принятия закона около ста иранцев поступили в Коммунистический университет трудящихся Востока имени И. В. Сталина (КУТВ), чтобы изучать марксизм-ленинизм, а также изучать русский язык, который теперь считался вражеским языком.

В то время иранский режим считал этот университет школой шпионажа. Этот запрет спонтанно повлиял на русский язык и его изучение. В некоторых городах преследованиям подвергались даже простые люди, знакомые с русским языком. Джафар Пишевари, видный коммунистический активист, говорит в своей книге «Тюремные записки»: «Например, начальник полиции Хузестана сказал: "Нам приказали преследовать любого, кто говорит по-русски". Русские книги считались "вредными книгами"».

Бозорг Аляви упоминает воспоминание об этом в книге «53 человека»:

«...Когда их взгляд упал на мои книжные полки, они спросили: 

– На каком языке эти книги?

– Персидский, французский, английский, немецкий.

– На каком другом языке?

– Может быть, и на арабском тоже.

– А что ещё?

Они имели в виду, было ли это по-русски или нет. Если бы была книга на русском языке, количество моих преступлений немедленно удвоилось бы».

В той же книге он пишет: «...даже "История Российской империи" считалась вредной книгой».

Джафар Пишевари пишет об этом в «Тюремных записках»: «Кстати, из одной из моих книг вышла очень маленькая брошюра на персидском языке. Эта брошюра была одним из очень коротких произведений Толстого, и я не знаю, с какого языка перевёл его Сейед Абдул Рахим Халхали. Его название, насколько я помню, было "Делайте добро друг другу". Поскольку имя Толстого фигурировало в этой небольшой брошюре, оно вызвало подозрение полиции. Я засмеялся над этим. Это действительно вредная книга? Какой опасный заголовок "Делайте добро друг другу"?!..»

Аналогичную ситуацию можно наблюдать в Южной Корее при правлении антикоммунистического военного режима до 1987 года. Изучать русский язык в то время было нелегко; советские печатные книги были запрещены, и даже владельцы коллекции марок попали бы в беду, если бы проявили живой интерес к советским маркам.

Записи русской классической музыки также казались политически сомнительными. В Китае после «культурной революции» учителей русского языка тоже приговаривали к принудительным работам за знание вражеского языка. В Иране сторонники коммунизма из всех слоёв общества в тюрьмах Реза-шаха, а затем Мохаммеда Реза-шаха подвергались сильному давлению, но, поддерживая свой моральный дух, они никогда не забывали учиться.

«Тюрьма действительно была для нас как школа, – пишет Алави в «Тюремных ведомостях». – Там мы многому научились. Не только по социальным и политическим вопросам, но... Что ж, в таком случае лучше спросить, чему мы не научились? Я выучил русский язык в тюрьме, я также выучил английский...»

Большинство политических заключённых в то время имели высшее образование и могли организовывать серьёзные занятия. Ахад Горбани пишет в статье «Любитель жизни, очарованный свободой и страстью к красоте (в память об Абу Турабе Бакерзаде)»: «Тюремные дни проходили в дискуссиях, уроках, занятиях спортом, а ночи – в веселье и танцах. Общие занятия в тюрьме включали философию, экономику, историю искусств, историю труда, письменность, язык (английский, французский, турецкий и русский), живопись, садоводство, птицеводство и танцы (вальс, танго, азербайджанский, лезги и шалахо)».

Бакер Момени также упоминает в книге «В поисках опасности»: «Он учил меня русскому языку в тюрьме под названием Зерехи и нашёл студента немецкого языка в Гезель Кала». Абдулла Органи пишет в своих воспоминаниях об успехах Кианури, одного из лидеров Народной партии Ирана (Туде), в изучении русского языка: «Шесть месяцев спустя Кианури говорил по-русски так красноречиво, как будто он говорил на нём годами, в то время как другие всё ещё были новичками». Другим человеком, выучившим русский язык в тюрьме, был Парвиз Шахриари, который выучил его по учебнику в 1940-х годах в тюрьме Гезель Кала, а затем перевёл несколько научных книг с русского на персидский.

Несмотря на всё давление и пытки во время правления Реза-шаха, а затем Мохаммеда Реза-шаха, политические заключённые могли изучать язык, и в некоторых случаях им предоставлялись книги. Поэтому присутствие русского языка в тюрьмах всё ещё ощущалось. Но, согласно воспоминаниям политических заключённых, в режиме Исламской Республики книги в тюрьмах ограничивались религиозными книгами. Даже сегодня, когда политический климат в тюрьмах изменился, заключённым доступны только религиозные книги и исламизированные английские учебники.

Джахангир, глава организации тюрем страны, рассказал Клубу журналистов об изучении языка в тюрьме: «Около тысячи заключённых в тюрьмах страны заучивают Коран на арабском и английском языках, и прохождение этих курсов снижает их наказание. Поэтому мотивация большинства заключённых изучать язык в тюрьмах Исламской Республики заключается в том, чтобы добиться смягчения наказания, а не в достижении идеальной цели. Таким образом, можно сказать, что вероятность внедрения русского языка в иранские тюрьмы неисламизированным способом очень мала, по крайней мере, на данный момент».

Бахман Болук Нахджири – магистрант Тегеранского университета (Иран)