В 1963 году молодой ленинградский поэт Иосиф Бродский сочинил своё первое стихотворение о Рождестве. Последнее – «Бегство в Египет» – написано в декабре 1995 года. В январе следующего года поэт умер в Нью-Йорке.

Стихи о Рождестве Бродский старался писать каждый год, в итоге сложился Новозаветный цикл, охватывающий всю жизнь. Поэта не назовёшь церковным человеком, он не был крещён, иногда в разговорах признавался, что ближе всего ему кальвинизм, в котором подчёркивается запредельность Творца. Его привлекала Книга Иова, где ветхозаветный Бог предстаёт во всём своём пугающем своеволии. Отчего же столь постоянный интерес к Рождеству, ведь в нём Христос являет в своей младенческой незащищённости высшую степень близости к человеку?

Может быть, как раз поэтому. Бродского с его парадоксальным мышлением Бог занимал в крайних своих проявлениях – непостижимой трансцендентности и уютной имманентности. Другая причина приверженности поэта к теме Рождества – в его твёрдом убеждении, что европейская культура порождена христианством, вот он и перебрасывал всю жизнь мостик от одного рождения к другому. Но и это не всё.

Протоиерей Александр Шмеман в своих дневниках вспоминает со слов сына, как Бродский после чтения стихов в нью-йоркском Пен-клубе ответил на вопрос одного из слушателей – почему он христианин. «Потому что я не варвар...». Да, христианство для него – это культурный оплот против варварства, но в ответе слышится вызов. Частично это объясняется тем, что спрашивавший, как и сам Бродский, был евреем. И поэту наверняка послышался упрёк в пренебрежении еврейством. С такими упрёками, как, впрочем, и противоположными – в использовании своего происхождения, – Бродскому приходилось сталкиваться нередко. Но мне кажется, что вызывающий ответ мог иметь и другое объяснение.

Пожалуй, лучше всего российским читателям известно рождественское стихотворение 1971 года. Недавно его в очередной раз прочли по телевизору:

В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.

Читавший с видимым удовольствием напирал на рождественский разгул потребительства – как раньше тащили в дом гастрономические дары, чтобы напиться и накушаться вдоволь за праздничным столом, так и сейчас тащат.

Что ж, в этом смысле люди мало изменились. Поэт писал стихи к Рождеству по Григорианскому календарю, то есть 25 декабря. У нас в это время публика запасалась снедью для новогоднего стола, запасается и сейчас. Разве что с тем отличием, что новогоднее застолье растягивается нынче до Рождества православного по Юлианскому календарю. Но поэт вовсе не задумывал эти стихи как упрёк консюмеризму. Да и какой мог быть разгул потребительства в убогое советское время всеобщего дефицита, когда для многих Новый год был редкой возможностью вкусно выпить и закусить.

Ровно об этом и пишет поэт – вот «разносчики скромных даров... исчезают в провалах дворов». Но что они празднуют? Ведь у искалеченных государственным безбожием людей подавлена память о библейской канве событий. Вифлеемская пещера для них пуста:

Ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою – нимб золотой.

Но чудо происходит, свет бьёт из самой пустоты. «Потребности в звезде» нет у неверующих людей, но «воля благая» даёт о себе знать, пусть и полусознательно. Поэтому и «сдвигают столы» для всеобщего праздника. Зло никуда не делось – «Ирод пьёт, бабы прячут ребят». Более того, празднующие толком не знают, кого они ждут:

Мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.

Но женский облик в платке, возникающий из «тумана ночного густого» ближе и понятней. И глядя на этот смутный облик,

И младенца и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь – звезда.

Понятный каждому образ матери напоминает о чуде собственного рождения, помогает оторвать глаза от вещей обыденных, поднять их к небу и разглядеть знак божественного младенца – Вифлеемскую звезду. 

Поспешая к радостному финалу стихотворения, мы часто пробегаем мимо одного загадочного четверостишия.

Пустота, но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства –
основной механизм Рождества.

Проще всего было бы истолковать этот катрен, отталкиваясь от тогдашней малопривлекательной реальности. Царь Ирод истреблял невинных младенцев, но не смог предотвратить рождение Христа. Так и Молох тоталитаризма принуждает людей забыть не только о Христе, но и о своей человечности. Однако чем сильнее принуждает, тем неизбежней останется в проигрыше. Так-то оно так, но это лишь частный случай того, что имел в виду поэт. Иначе не писал бы о «постоянстве такого родства».

Скорее, речь идёт о неискоренимом присутствии зла в нас самих. Недаром Бродский пишет: «Ирод пьёт, бабы прячут детей». И, возможно, пьёт за одним из «сдвинутых столов» рядом с нами. Тривиальный случай домашнего насилия, когда накушавшийся на праздник отец семейства запросто поднимает руку не только на жену, но и на собственных чад. Готовый кандидат на роль Ирода. Зло может вырваться наружу и в совершенно иных обстоятельствах, хуже того – варварство таится в людях при любом общественном устройстве. Хотя, конечно, когда это устройство никуда не годится, дело принимает и вовсе скверный оборот.

Рискну предположить. Христианство для поэта – неисчерпаемый ресурс чудесного, который помогает человеку обуздать в себе варвара. Это и есть «основной механизм Рождества», чья работа неподвластна рациональному толкованию. Чем сильнее становится Ирод, тем неизбежней свет, дивным образом бьющий «как бы ниоткуда».

Может быть, это и имел в виду Бродский, когда на вопрос, почему он христианин, ответил с вызовом: потому что не варвар. Прямой ответ на слишком личный вопрос.

Борис Фаликов