RUS
EN
 / Главная / Публикации / А. Новиков-Прибой: певец моря из тамбовской глуши

А. Новиков-Прибой: певец моря из тамбовской глуши

Георгий Осипов 23.03.2017



Имя в литературе – великое дело. Но бывает, и прозвище – ничуть не меньшее. Силычем в русской словесности раз и навсегда прозвали Алексея Силантьевича Новикова-Прибоя, 140-летие которого отмечается 24 марта. Он был словно создан для моря и странствий, и его жизнь местами читается, как настоящий приключенческий роман.

Писатели-маринисты – вид в отечественной литературе достаточно редкий, после смерти Виктора Конецкого практически исчезнувший. Тем интереснее, откуда они берутся? Севастополец Станюкович, одессит Колбасьев, питерец Конецкий, ленинградец Пикуль, почти 30 лет проживший в Риге, – тут всё понятно. А вот как в рыцари моря- океана выходили уроженцы сугубо сухопутных губерний? 

Мыс Доброй Надежды в Тамбовской губернии

Новиков-Прибой, родившийся на северной окраине российского Черноземья, именно из таких. Его родное село Матвеевское – в сохранившемся родном доме писателя к его 120-летию открыт музей – на момент его рождения относилось к Тамбовской губернии, сегодня это так называемая рязанская Украина (ударение на второй слог).

О том, как он в юные годы раз и навсегда полюбил море, Новиков-Прибой рассказал и сам – в рассказе «Судьба». Рассказал о встрече на дороге из монастыря с чуть подгулявшим матросом с судна «Победитель бурь». Вряд ли он фантазировал – такие вещи обычно не придумываются. 

Но вот что любопытно: как раз в родных местах Новикова-Прибоя на берегах описанной им в «Судьбе» реки Цны есть большое село с совсем не сухопутным названием Мыс Доброй Надежды. Происходит оно не от якобы жившего в нём на покое некоего морского волка, а от буйного нрава той самой Цны – в пору её весенних паводков от них можно было спастись только на высоком мыске, на котором и стоит село. Не знать этого молодой Новиков, которому суждено было повидать и реальный мыс Доброй Надежды, конечно, не мог...

Село Мыс Доброй Надежды (ныне – Рязанской области)

Детские мечты, в какой-то мере подкреплённые польской, охочей до всяких приключений кровью матери, и привели Новикова на море. Даже несмотря на то, что для морского волка он, что называется, не вышел ростом – хотя был и коренаст, и силой не обижен. Морское дело знал в совершенстве – отчего и выбился вскоре в унтер-офицерские чины. Но нравом – судя и по его собственному творчеству, и по отзывом коллег – был непокорен, задирист и колюч. И вообще был нетипичным матросом: любил читать и терпеть не мог бездумно подчиняться. Потом устами одного из своих героев он скажет точно о самом себе: «Я не выношу дряблости человеческой души». 

За что и прослыл неблагонадёжным, будучи – какая честь для простого матроса! – лично упомянутым в донесении министра внутренних дел Плеве на высочайшее имя: «В артиллерийском отряде выдающееся значение приобрёл баталёр 1-й статьи Алексей Новиков. Означенный Новиков представляется заметно развитым человеком среди своих товарищей и настолько начитанным, что в беседах толково рассуждает о философии Канта…» Для «серой скотинки», как в старой армии презрительно называли нижних чинов, вещь совсем уж недопустимая. 

Среди непосредственных начальников молодого Новикова одно время значился и Зиновий Петрович Рожественский – будущий командующий отправленной на цусимский убой эскадры. Отчего так невзлюбил молодой Новиков адмирала (человека в жизни весьма малоприятного, но своё дело знавшего отменно), неизвестно. Но в том командующем, который описан в «Цусиме», трудновато отыскать хоть одну привлекательную черту...

Цусима

Кажется, именно во время детской встречи с безымянным матросом пожелал себе будущий моряк жизнь романтическую, полную всевозможных приключений и причуд судьбы. Сбылось. По чистой случайности попал Новиков не на погибший в Цусимском бою флагманский броненосец «Князь Суворов», а на однотипный с ним «Орёл». Где его главной обязанностью была  не служба у орудийных башен, а, в первую очередь, переноска раненых с палуб в судовой лазарет...

Тут и насмотрелся он на такое, отчего у многих поколений читателей «Цусимы» волосы шевелились на голове, а ночами снились кошмары. На бегавшего по палубе на обрубках оторванных снарядом ног мичмана Васю Дрозда... На капитана одного из погибавших броненосцев, с полуснесённым черепом продолжавшего спокойно стоять на мостике и руководить эвакуацией команды...

Броненосец «Орёл»

Сегодняшние историки называют чудом то, что «Орёл», получивший при Цусиме полторы сотни попаданий, остался на плаву. Среди уцелевших моряков был и попавший в японский плен Новиков. Кто знает, кто и когда впервые задал ему вопрос: «А вы это можете описать?» Может быть, его земляк, матрос Семён Ющин, – единственный (!) чудом спасшийся из насчитывавшей без малого две тысячи человек команды броненосцев «Бородино» и «Александр III»? А может быть, его собственный внутренний голос совестливого и неравнодушного человека?

После возвращения из японского плена в Россию Новиков издал – под псевдонимом «А. Затёртый» – две брошюры о Цусимском бое, тут же запрещённые цензурой. Под запрет попал и автор – да так «удачно», что ему пришлось на дне угольной ямы парохода бежать в Англию. Где и пришлось ему перепробовать множество профессий – кузнеца-молотобойца, бухгалтера, конторщика – ну и, разумеется, матроса! Там же, в Англии, нашёл он себе и подругу жизни – дочь одного из русских эмигрантов. В эмиграции же будущий автор «Цусимы» познакомился с Горьким, о чём впоследствии написал кратко, но ёмко: «Горький поставил меня на ноги. После учёбы у него я твёрдо и самостоятельно вошёл в литературу».

Эпопея со дна кубрика

И даже после этих приключений планида Новикова – тогда уже Новикова-Прибоя – не изменилась. В 1918-м отправился с поездом в Сибирь – выменивать на товары хлеб для голодавшей Москвы. Угодил под Колчака – и едва избежал расстрела. Первым из русских писателей проплыл на подводной лодке – и вместе с повестью «Подводники» стал родоначальником маринистов-«субмаринистов». Одним словом, и событий, и литературы хватало. Но вряд ли бы кто-то, кроме совсем уж дотошных историков литературы, вспоминал его, если бы не «Цусима».

Конечно, он сделал гигантское дело, не просто записав – в плену и после него – рассказы участников того, самого страшного для русского флота боя, но и соединив перепиской более трёх сотен его участников. То, что сделал Новиков-Прибой, при всей совершенно очевидной сегодня классовой тенденциозности его эпопеи, вполне сопоставимо с тем, что сделал после Великой Отечественной Виктор Некрасов со своей повестью «В окопах Сталинграда». 


Дача-музей А. С. Новикова-Прибоя

С «Цусимой», особенно со вторым её томом, появилась  морская литература – не адмиральская и не офицерская, а самая что ни на есть матросская. С самого дна самого тёмного кубрика. И не вина Новикова-Прибоя в том, что по отношению к Русско-японской войне она на долгие десятилетия оставалась единственно возможной. Не возьмись он за свой совсем не безопасный по тем временам труд, эта война, вполне возможно, так и осталась бы почти на весь двадцатый век – подобно Первой мировой! – и «империалистической», и «неизвестной». 

Сегодня пришло время уже более взвешенных оценок. Некоторые даже считают, что второй том «Цусимы», во многом состоящий не из собственных наблюдений автора, а очевидно записанных им ярких, но чужих впечатлений, во многом предвосхищает тот жанр, который был два года назад увенчан Нобелевской премией Светланы Алексиевич. Только после выхода «Цусимы» никто не писал о том, что это не литература, а средненькая журналистика...


Сегодня же – достаточно редкий случай – абсолютно заслуженными кажутся те почести, которая воздала ему советская власть: квартира в новом доме в Кислошной слободе, дача над Клязьмой в Тарасовке (сегодня, по счастью, тоже музей, созданный к 25-летию смерти писателя усилиями его дочери), машина, Сталинская премия, а после смерти – солидное, изданное уже в постсоветское время собрание сочинений, улицы во многих городах... Одного не дала Силычу судьба – долгого века: он не дожил не только до Победы, но и до освобождения святыни каждого русского моряка – Севастополя...

Также по теме



Новые публикации

Проект под названием «Русские и немцы снова вместе», предложенный к 200-летию лейпцигской Битвы народов обществом «Мост культур», должен соединить два Лейпцига – в Германии и на Урале, где появится уменьшенная копия знаменитого немецкого памятника Битвы народов 1813 года.
О том, как формировалась русскоязычная диаспора в Австралии, рассказывает гость юбилейной конференции, посвящённой 10-летию создания фонда «Русский мир», атаман Сводно-казачьей станицы в Австралии, основатель первого Русского музея в Австралии Михаил Овчинников.
Успешное распространение идей (хотя и не обязательно практик) гуманности и милосердия, длящееся уже полтора века и особенно заметное после Второй мировой войны всё более заслоняет тот факт, что на протяжении почти всей истории человеческая жизнь ценилась не очень высоко. А чаще всего совсем низко. Хотя можно обнаружить и обнадёживающие отклонения.
Более пятисот мастеров – от Мурманска до Сиднея – любители и профессионалы, собрались в Вологде на третий международный фестиваль кружева Vita Lace. Корреспондент «Русского мира» узнал, что кружево стало тем червонцем из пословицы, который нравится абсолютно всем.
«Желание западных СМИ очернить структуры, занимающиеся популяризацией российской культуры, не имеет под собой ни одного подтверждённого факта вмешательства этих организаций в политические процессы. Из всего этого напрашивается только один вывод: они боятся русского языка и русской культуры». Израильский политолог Авигдор Эскин – о значении русского языка и культуры.
«Русский мир: идентичность и консолидация» – дискуссия под таким названием состоялась в рамках конференции, приуроченной к 10-летнему юбилею фонда «Русский мир». Общую её идею можно выразить словами главы Старообрядческой церкви митрополита Московского и Всея Руси Корнилия: «Давайте же поддерживать друг друга и искать пути для возрождения России».
Гость юбилейной конференции, посвящённой 10-летию создания фонда «Русский мир», первый вице-президент Международной ассоциации русскоязычных адвокатов Михаил Неборский – о том, каким образом эта организация помогает соотечественникам в других странах решать возникающие юридические проблемы.
21 июня исполняется 220 лет со дня рождения Вильгельма Карловича Кюхельбекера. В истории русской литературы он так и остался нелепым долговязым Кюхлей,  героем бесчисленных анекдотов и эпиграмм, великим неудачником. Как-то не сразу вспоминается, что этот человек был другом Грибоедова, Рылеева и Пущина.  «Мой брат родной по музе, по судьбам», – назвал его Пушкин.