От редакции. Статьёй Анны Геновой «Поэты и система» мы открываем новый цикл, посвящённый современным русским за границей. Кто-то из них уехал из России, точнее, ещё из Советского Союза давно, кто-то относительно недавно – в девяностые и двухтысячные. Одни порвали все связи с Родиной, другие же рассматривают своё пребывание вне России лишь как своего рода modus vivendi, временное состояние. Русские интеллигенты, русские бизнесмены, русские маргиналы (а зачастую причудливое сочетание всего этого в одном человеке) станут героями цикла, который можно рассматривать просто как занимательное чтение о людях, оказавшихся в новой обстановке, но также и как своего рода исследование, сродни литературному и социологическому одновременно. Важно то, что все они – выходцы из России. Надеемся, что предлагаемые материалы помогут понять что-то новое и о ней самой, и её жителях.

Я – богема. Я – отщепенец. Я – непризнанный гений.
Я – писатель. Каждое утро я просыпаюсь с отчётливым
сознанием безвозвратно утекшего времени.
Виктория Беломлинская. Де-факто

«Ты – человек системный, а вот я – нет», – как-то заметил мне Константин Кузьминский, поэт и автор антологии «Голубая лагуна». Костя живёт вместе со своей женой Эммой, кошками и африканскими скульптурами в малюсеньком местечке Лордвиль на границе Нью-Йорка и Пенсильвании. Из окна видны река и лес; периодически по мосту, который ведёт из одного штата в другой, пробегают олени. На том же мосту Костя и сочувствующие периодически устраивают перформансы, а также справляют Хеллоуин и другие неформатные американские праздники. Кузьминский ни от кого не зависит, он человек сугубо творческий. Он критикует окружающих, что занимаются «не тем» – вместо того, чтобы разбирать его богатейший архив, бегают в поисках заработка. Иногда так хочется ему поверить и засесть за архивы...

Русская богема в Америке уже почти растворилась в лесах или в мирах иных – недавно умерли поэт Менжерицкий и писательница Виктория Беломлинская, а те, которые живы, вроде соседей Кузьминского, художников Владимира Некрасова и Александра Шнурова, всё равно «в мир» выходят крайне редко. Генрих Худяков, который оформил всю свою нью-джерсийскую квартиру нешуточно-золотыми картинками и арт-объектами, сидит – да, именно там, в своей квартире. Знают ли о нём? О, да, писали, бывали журналисты, и американские тоже. Так же ушли, как и пришли. Или вот ещё один недавно ушедший художник –  Борис Лурье. Уж на что американец – попал в Америку сразу после войны молодым человеком, папа-бизнесмен оставил наследство, да Лурье и сам оказался не лишённым бизнес-талантов, стал удачно играть на бирже. Потом, параллельно с Энди Уорхоллом, организовал оппозиционную группу No-Art. К сожалению, в отличие от Раушенберга, почти весь бережно сохранённый Лурье архив хранится в одном из манхэттенских подвалов, а тот один процент арт-объектов, раскиданный по частным коллекциям американских музеев, вряд ли попадётся публике на глаза. Автор первой инсталляции с применением кала и перформанса Shit-show несколько лет назад умер, не оставив после себя ни детей, ни внятных объяснений, почему всё так получилось. «Мы протестовали, – говорил мне в интервью Лурье, – протестовали против обывателей». В итоге обыватели отомстили небытием. Может быть, эта бескомпромиссность присуща только русским, ну или тем, кто, если говорить о случае Лурье, родился на территории Советского Союза?

Поэты-бейбибуммеры Игорь Друк и Владимир Гандельсман (которого считал своим учеником сам Бродский) живут в Нью-Йорке. Что они делают? Большинство сидит на госдотациях или работает, например, консьержами в домах для миллионеров, куда их устроили по большому блату. Представляете, сидеть за конторкой и улыбаться каждому входящему и выходящему? А есть работа ещё более головокружительная в прямом смысле – сопровождать жильцов дома и их гостей в лифте. Вверх-вниз, вверх-вниз... от перепадов давления могут стихи интересные получиться, наверное... а уж сколько сюжетов для прозы! Особенно если ты работаешь на жёлтом такси. Один мой знакомый поэт «доработался» – запил так сильно, что нарвался на хулиганов, которые ему пробили голову. Теперь ходит очень довольный, хотя и покалеченный, и выбивает себе манну небесную под названием «ассесай» (есть реальные шансы получить пожизненную государственную помощь по инвалидности). Другой периодически печатается, даже в американских престижных журналах, трудясь социальным работником с больными СПИДом – материала для последователя Буковского навалом, хотя работа депрессивная. Только что дальше? Понимая невозможность продвижения (а куда, собственно?), он увлёкся сальсой и румбой. А ещё танго – в Америке по-прежнему не хватает мужчин для парных танцев.

Но не так всё плохо, скажет кто-то. А Комар и Меламед? А Гриша Брускин, а Шемякин и Соков? А Кабаков, в конце концов? Все они, что называется, «выбились», попали на международный арт-рынок. Да, эти исключения подтверждают правило. Но если говорить о вербальном искусстве, то вряд ли возможно шагнуть дальше, чем в преподаватели колледжа, да и это удалось лишь единицам. Ведь Бродский был известен американцам, скорее, как преподаватель. Всем известны профессор кино Нью-йоркского университета (NYU) режиссёр Борис Фрумин и автор культового «Жидкого неба» Слава Цукерман, который тоже периодически преподаёт в Нью-йоркской академии киноискусства. А вот у кинорежиссёра Вадима Певзнера, больше известного русским как альтернативный шансонье, всё сложилось непросто – вроде и признан, и нет, живёт в манхэттенской квартире, которую получил по сказочной программе для бездомных, водит опять же альтернативные туры по Нью-Йорку. Конечно, он реализовался отчасти, но, может быть, лучше было бы в России? Видимо, нет, потому что, приехав туда после долгого перерыва, он побыл там от силы год и... уехал обратно.

Всё-таки эмиграция – сложная вещь, и если доверять астрологам, то релокация влияет не только на временное состояние души, но и на всю жизнь. Так что выбирайте – переезд или творчество. Хотя кто знает, может быть, и повезёт.