С одной стороны, работа не волк, в лес не убежит. С другой – рано или поздно делать то, что положено, всё равно придется… Конечно, лучше бы рано, и некоторые люди как-то умеют собраться и всё сделать загодя. Счастливые! Быстро закончили все дела и ходят гоголем, свысока на всех поглядывают, чувствуют свое превосходство. Между прочим, к писателю Гоголю и каким-то особенностям его походки это выражение никакого отношения не имеет: сам Николай Васильевич отличался повышенной застенчивостью, так что ему ходить задрав нос было не свойственно. А вот утка гоголь, она же – гоголь обыкновенный, выйдя на берег, ведёт себя именно так: шествует важно, переваливается с боку на бок, задрав голову и выпятив грудь… Так что это крылатое выражение – оно не про писателя, а всего лишь про утку.

Ну а пока кто-то ходит гоголем, остальные, упустив время, изо всех сил пытаются его наверстать. Ещё бы – сроки поджимают, а у них ещё конь не валялся! Судя по всему, «валяющийся конь» пришел к нам из деревни – по одной из версий, прежде чем запрягать коня, крестьянин непременно давал ему немного размяться, повалявшись на травке. По другой версии, сами рабочие лошади прошлого, если им не давали поваляться, ни в какую не позволяли надевать на себя хомут – а значит, крестьянину приходилось ждать, теряя драгоценное время.

Третья версия вообще отбирает у лошадей право где-либо валяться: согласно этой гипотезе, речь идет о коновалах, то есть о старинных специалистах по лечению лошадей. Сегодня мы так называем любого скверного врача, а раньше это была профессия уважаемая и очень востребованная. Помимо прочего, коновалам в обязанность вменялось и «валить», то есть положить на землю и кастрировать коня – чтоб спокойнее был, чтоб о работе думал, а не о всяких глупостях. А если коновал жеребца ещё не прооперировал, значит, для работы тот пока не пригоден, не валялся ещё потому что...

Впрочем, есть и ещё одна версия происхождения этого присловья, согласно которой лошади вообще оказываются ни при чём. По этой версии изначально говорилось «кон не валялся»; а «коном» в старину называли не то носок, не то подошву валенка – словом, ту часть обувки, с которой, собственно, и начиналось её производство. А валенки, как известно, валяют; словом, если у кого ещё «кон не валялся», – значит, к изготовлению валенка мастер ещё даже не приступал… Ну а потом «кон» как-то трансформировался в «коня»…

Итак, конь у нас ещё не валялся, но работа-то всё равно должна быть сделана. Не откладывать же её начало до морковкина заговенья? И когда ещё оно наступит? Да никогда! Смотрите сами: «заговенье» (от «говеть») – это день перед началом поста, когда в последний раз можно есть мясо, молоко и прочие скоромные, то есть запретные в пост продукты. Но нет такого поста, который запрещал бы есть морковь! Так что «заговенье на мясо» – это сколько угодно, а вот «заговенья на морковь», то есть специального дня, после которого нельзя есть морковку, нет и быть не может. И ждать чего-то до морковкина заговенья – значит ждать вечно. 

Непонятно только, почему здесь фигурирует именно морковка – с таким же успехом заговенье могло бы быть «капусткиным», «свеколкиным» или «репкиным». Хотя нет, только не репкиным – репки давно уже заняты в выражении «проще пареной репы», популярном и в наши дни, когда многие из нас ни пареной, ни вообще какой-либо другой репы и в глаза не видели. Не видели, но помним, что пареная репа – это самое простое, что только может быть на свете. А ведь на самом деле простой она стала сравнительно недавно – изначально говорилось «дешевле пареной репы». Тому свидетель, например, всё тот же писатель Гоголь: «Право, у вас душа человеческая всё равно, что пареная репа», – очень уж мало Чичиков за мёртвые души предлагал. Ну а при Петре I именно пареной репой заряжали пушки для битв потешных полков. 

Но в ХХ веке пареную репу стали есть всё реже и реже, у нас появились другие деликатесы. И как-то незаметно репа из категории дешёвых почему-то перебралась в «простые». Может, её как-то особенно просто готовить? Между прочим, в Интернете нетрудно найти рецепт пареной репы – действительно, ничего сложного.

Однако что-то мы отвлеклись – вернёмся к нашим баранам. А бараны-то у нас оказались иностранными! Точнее, французскими, причём средневековыми, взятыми из балаганных представлений, рассказывавших о жизни адвоката Пьера Патлена. Дело было так: некий торговец тканями подал в суд на пастуха, укравшего у него нескольких баранов. И вот в зале суда истец обнаружил, что вора защищает адвокат Патлен, задолжавший ему, истцу, приличную сумму за взятые в долг ткани. Суконщик немедленно забыл о предмете текущего процесса и принялся требовать с Патлена возврата долга – а судья то и дело его перебивал, требуя «вернуться к нашим баранам»! 

А к нам это выражение прибыло, видимо, благодаря Рабле, процитировавшему кусок пьесы про Патлена в «Гаргантюа и Пантагрюэле» – знавшее французский язык русское дворянство книгу, конечно, читало и историю про баранов запомнило. Ну а потом её русский перевод пошёл в народ – и так там до сих пор и остался.

Этот перевод оказался точным, чего не скажешь о некоторых других прочно вошедших в наш язык заимствованиях из того же французского. Взять хотя бы привычное «не в своей тарелке» – мы произносим это не задумываясь, а зря. Потому что если задуматься, сразу станет очевидной вся нелепость этого выражения.

Тут всё дело в том, что у французского assiette, которое и правда переводится как «тарелка», есть и другие значения. Так, этим же словом в средневековой Франции обозначалось расположение гостей за столом, перед тарелками. Позднее смысл этого слова расширился – им стали называть любое положение, даже посадку на лошади. Приобрело оно и переносный смысл, стало обозначать состояние духа….

Словом, толковых и логичных вариантов перевода французского ne pas etre dans son assiette было предостаточно: «не в своем седле», или «не в духе», или даже «не так сели». Но из всех возможностей некий талантище, в начале XIX века переводивший какую-то давно забытую французскую пьесу, выбрал самую неподходящую. Фразу «друг мой, ты не в духе» он перевёл как «ты не в своей тарелке»… Вроде бы эту пьесу увидел Грибоедов – и, конечно, не мог пройти мимо такого шедевра «смешения французского с нижегородским». «Любезнейший, ты не в своей тарелке!» – говорит Фамусов Чацкому. Видимо, Александр Сергеевич и 6ыл первым писателем, употребившим это выражение, и, похоже, именно благодаря его разобранному на цитаты «Горю от ума» эта совершенно дикая фраза так органично вошла в наш язык. 

И все же вернёмcя к нашим баранам, то есть к той самой работе, которая всё ещё не сделана и которая отложилась до морковкина заговенья. А может, она всё же будет сделана, но после дождичка в четверг? Да уж, русский язык богат возможностями сказать «никогда»…

Судя по всему, легкомысленное «после дождичка в четверг» пришло к нам из дохристианских времён, когда четверток, четвертый день недели, считался днем Перуна, бога, ответственного в том числе за громы и молнии, а значит, и за дожди (кстати – у римлян четверг посвящался Юпитеру, среди прочего тоже заведовавшего грозами). Словом, в засуху наши предки просили дождя именно у Перуна и именно по четвергам. Но положительный ответ от верховного божества поступал нечасто… Вот так и возникло наше «после дождичка в четверг», обозначающее нечто несбыточное, то, что вряд ли когда-нибудь случится.

То есть когда рак на горе свистнет. Между прочим, есть версия, что рак – это вполне реальное человеческое существо, одесский вор Ракончинский, прозванный Раком не только из-за фамилии, но и по причине редкой пучеглазости. Так вот, этот Рак, проиграв некое пари, вроде бы должен был отправляться на Шкодову гору (есть в Одессе такой район) и там изо всех сил свистеть. Однако по условиям пари свистеть он должен был не ежедневно, а только когда над Одессой пойдёт особо сильный дождь. Но как раз дождей-то в то время в Одессе и не было – словом, Рачьего свиста Шкодова гора так и не дождалась.

Отличная версия – но вряд ли она имеет хоть что-то общее с действительностью. Особенно если учесть, что у этой поговорки есть прочно забытое продолжение – «когда рыба запоёт». Видимо, веселые одесситы просто приспособили к обстоятельствам старинное русское выражение. 

Народное творчество любит парадоксы. Причем любят их не только у нас – означающие «никогда» парадоксальные выражения существуют у многих народов. Например, «когда свиньи полетят» у немцев или венгерское «когда собака хвостом залает». У нас же символом невозможного стали свистящий рак и поющая рыба – просто наши предки не знали, что некоторые рыбы (например тихоокеанский мичман) и правда умеют петь, а некоторые ракообразные и на гору могут залезть, ибо живут они не только в воде. Да и свистеть изредка они тоже могут. Правда, свист этот происходит при печальных обстоятельствах – бывает, что когда рака варят, из-под его панциря со свистом вырывается остаток воздуха… 

Тут самый ужас в том, что раков варят живыми. И если бы рак мог, он бы показал мучителям, где раки зимуют! Хотя теоретически все и так знают, где именно они зимуют: там же, где и живут, то есть в реке. Просто когда река покрывается льдом, рак опускается на незамерзающую глубину и там спит где-нибудь в норке под удобной корягой. Но вот увидеть зимующего рака своими глазами доводилось немногим. Удавалось это некоторым крепостным, чьи хозяева желали вкушать раков в любое время года, вот и приходилось крестьянам часами шарить в ледяной воде, разыскивая зимующий деликатес. Разумеется, ловцы раков простужались, долго болели и часто умирали, поэтому в зимнюю воду обычно посылали тех, кто был в чём-то перед барином виноват. Словом, любоваться зимующими раками было довольно опасно.

А иногда и смертельно опасно: есть версия, что выражение про зимующих раков появилось задолго до крепостного права, а точнее – веке так в IX, когда за особо серьёзные преступления полагалась жуткая кара – утопление. Утонуть не очень приятно даже летом, а уж зимой… Тогда в реке рубилась прорубь, куда и кидали приговорённого, да ещё и привязанного к тяжёлому грузу, чтоб не всплыл. Да, казнённый, конечно, имел возможность видеть зимующих раков своими глазами, но по понятным причинам никому об увиденном рассказать уже не мог.

Ну а для всех остальных, кому под лед лезть неохота, но очень хочется знать, где же зимуют раки, Виталий Бианки как-то написал сказку, которая так и называется – «Где раки зимуют». 

Русский народ вообще часто поминал раков. «Красный как рак» – ну, это очевидно: когда зеленого рака варят, он краснеет. А вот «на безрыбье и рак рыба» – этого нам сегодня не понять: по современным представлениям, раки и дороже, и вкуснее многих рыб, да и купить их сейчас гораздо сложнее. А в этом выражении, означающем вынужденную неразборчивость, раки по сравнению с рыбой выглядят как-то второсортно. 

На самом деле, по одному и тому же принципу строились многие фразы: «на безлюдье и Фома дворянин», например, или «на бесптичье и ворона соловей». Но мы почему-то про рака лучше всего запомнили и пользуемся этим выражением до сих пор. Насчет него есть такая, откровенно говоря, не слишком научная, теория: в некоторые посты разрешалось есть рыбу, а с раками был непонятно, чем их считать – рыбой или зверем? Если зверем, то есть их нельзя, а если рыбой, то можно. И вот будто бы некоторые особо снисходительные батюшки, чтобы разрешить сомнения прихожан, назначали раков рыбным блюдом. А некоторые вроде бы шли еще дальше и предлагали считать их вообще растением, то есть блюдом стопроцентно постным, типа морковки. Это вроде как сказать, что «курица не птица» (плохо ведь летает), и на этом основании и ее считать вполне постной.