Реформа российской науки, изменения в средней школе и введение выпускных сочинений, контроль за вузами и скандалы с липовыми диссертациями — всё это самые горячие новости российской политики. И в центре всего этого стоит один человек — Дмитрий Ливанов. То, что должность министра образования и науки — одна из самых сложных в правительстве, стало ясно уже при его предшественнике Андрее Фурсенко. Именно в силу повышенного интереса общества ко всем изменениям в этой области и — нечего греха таить — в силу серьёзных проблем в этих сферах. Однако в чём точно нельзя отказать молодому министру, так это в смелости и энергичности. О том, почему в средней школе принципиально ничего менять не надо, а высшую ждёт серьёзное реформирование, о новых правилах финансирования фундаментальной науки рассказывает сам Дмитрий Ливанов.

— Неделю назад в московской школе произошла трагедия: старшеклассник расстрелял учителя и полицейского. Вы были там, разговаривали с его преподавателями и одноклассниками. У Вас сложилось какое-то мнение о причинах такого поступка?

— Мы приехали на место трагедии сразу, как только узнали о случившемся. Я немедленно пошёл к детям, на глазах у которых произошли убийства. Около часа мы беседовали с классом, с нами были директор школы, классный руководитель и психологи. Ребята, конечно, были напуганы, но вели себя очень спокойно и делились своими ощущениями. Я спрашивал их о ситуации в классе, об атмосфере в коллективе. Класс мне показался очень дружным, никаких конфликтов между учениками не возникало, их отношения с преподавателями тоже складывались хорошо. Что могло послужить причиной этой трагедии, ребята не знают. Их одноклассник был отличником, и сказать, что он был замкнутым или как-то по-особому себя вёл, они не могли. В школе работает штатный психолог, и он также не выявил никаких проблем с этим учеником.

— Учителя жалуются, что у них слишком много бюрократической работы, поэтому нет времени вникать в проблемы детей. Да и доплату за классное руководство отменили. При этом во многих школах администрация экономит на ставке психолога или социального педагога — чтобы поднять зарплату учителям-предметникам. Министерство собирается как-то изменить эту ситуацию?

— Безусловно, отчётность нужна, но она должна быть достаточной и необходимой. Я просил региональных министров уделять больше внимания сокращению бюрократической нагрузки на школы и оптимизировать избыточные управленческие звенья в своих аппаратах. Пока мы видим, что бумажная нагрузка на учителей существенно не ослабла. При этом основная часть запросов и проверок в школах — примерно 75 % — приходит именно с муниципального и регионального уровня управления образованием. Я дал поручение регионам проанализировать результаты последнего года и сообщить нам, что было сделано по сокращению излишнего документооборота. Что касается разговоров о якобы сокращении ставок психологов, то фонд оплаты труда в школах сейчас существенно вырос и экономить на этих специалистах не нужно. И данные статистики говорят об увеличении числа психологов. В 2011-м их было 19 671, а в 2013-м — уже 20 225 человек. Крайне важно, считаю, повышать уровень психологической подготовки всех без исключения учителей, ведь учителя гораздо больше времени проводят в общении с детьми, чем даже школьные психологи. И доплату за классное руководство никто не отменял. Она закреплена за регионами.

— Со следующего учебного года в школах появится обязательное выпускное сочинение. Это выглядит довольно странным решением, учитывая, что ЕГЭ задумывался как максимально объективный экзамен, где от проверяющего ничего не зависит. Потом в ЕГЭ ввели так называемую часть С, мини-сочинение, — и сейчас её отправляют на проверку в другой регион, чтобы избежать коррупционных проблем. Но часть С ученики пишут по желанию. Как Вы планируете добиться объективности, если сочинение станет обязательным для всех?

— Обсуждаются разные варианты, мы ещё не выбрали окончательный. Есть только общее решение, политическое, о введении сочинения, но неизвестно, каким оно будет и по содержанию, и по способу проверки, и по технологии проведения. Я могу рассказать о тех вариантах, в обсуждении которых принимал участие. Оговорюсь сразу: что бы мы ни делали, не стоит возвращаться к тому сочинению, которое было в конце 80-х годов. Помните, тогда был фиксированный набор тем, причём довольно сильно оторванных от жизни? А ещё массово продавались книжечки, где каждая тема «раскрывалась», старшеклассники заучивали эти стандартные тексты — в общем, воспроизводилась полная бессмыслица, которая не учила детей ни рассуждать, ни понимать тексты, ни пытаться делать самостоятельные выводы. А мы ставим перед сочинением именно эти задачи.

Так вот, первый вариант — сделать сочинение именно выпускным экзаменом, в отличие от ЕГЭ, по результатам которого происходит ещё и приём в вузы. То есть дети также пишут в конце одиннадцатого класса сочинение, можно даже с видеокамерами и наблюдателями. И потом оценка за сочинение включается, например, в портфолио, то есть в те 10–15 баллов ЕГЭ, которые школьник получает за внеучебные достижения. Но такое выпускное сочинение будут проверять, скорее всего, учителя этого же ребёнка. И мы прекрасно понимаем, что в таком случае почти все школьники получат 4 или 5.

Второй вариант — мы расширяем уже существующую часть С, увеличиваем её объём в три-четыре раза, даём побольше времени и предлагаем какие-то более интересные, современные темы сочинений. Но тогда у нас серьёзно изменится формат ЕГЭ по русскому языку.

— Это может быть не очень удобно для детей — сначала несколько часов выполнять задания, а потом переключиться и писать полноценную творческую работу.

— Да, мы видим, что каждый из вариантов имеет и плюсы, и минусы, поэтому надо всё взвесить. Третий вариант более радикальный — проводить ЕГЭ по русскому после девятого класса. У нас ведь по стандарту русский язык заканчивается в девятом классе, а затем два года идёт литература. Но в реальности школа заменяет часы литературы на русский язык, у неё есть такое право, и в десятом и одиннадцатом классах школьников готовят к обязательному ЕГЭ по русскому.

Конечно, изменения будут вводиться поэтапно. Переход к полномасштабному сочинению нового типа мы отложим, а в следующем учебном году это будет, скорее всего, обновлённый аналог привычного школьного сочинения, немножко модифицированный, с учётом особенностей проведения ЕГЭ.

— Вы сказали, что введение сочинения было политическим решением. Получается, что не Минобрнауки выступило с этим предложением, а перед Вами поставили такую задачу?

— Это был результат оживлённой общественной дискуссии. На моей памяти эта идея впервые была высказана во время встречи президента с деятелями культуры. Потом это ещё раз обсуждалось на встрече с писателями и преподавателями литературы, и в результате возникла такая задача.

Надо понимать при этом, что возвращение сочинения — это не самоцель. Цель любого экзамена — прежде всего проверить, насколько хорошее образование получили дети. И мы все хотим, чтобы выпускники школ могли ориентироваться в современной жизни, принимать правильные решения. Но для этого им важно уметь понимать тексты, с которыми они сталкиваются. Не только литературные, но и просто бытовые, технические тексты.

— Существует сетевое сообщество «Диссернет», участники которого проверяют диссертации разных публичных персон на плагиат и другие нарушения. Как Вы относитесь к этой деятельности?

— Никак не отношусь. Но я могу вам высказать своё мнение по поводу всей этой истории. У нас, конечно, в науке очень серьёзный кризис, но конкретно эта история с диссертациями — не сама болезнь, а лишь её симптомы. И мы прекрасно понимаем, почему так произошло: в начале 90-х годов высвободилось огромное количество преподавателей и учёных в области марксизма, политэкономии и научного коммунизма. Они очень быстро подстроились под новые условия, поменяв вывески на кафедрах. Но ясно, что никакой современной гуманитарной и социальной науки на этих кафедрах так и не появилось. И вот это сообщество неспособно выполнять научные исследования, но ему надо заниматься поддержанием своего статуса. А в науке статус связывается с системой учёных степеней и званий. Поэтому началась эта история с диссертациями не с политиков, а в самой профессиональной среде, когда защищались абсолютно пустые, не содержащие новых результатов и вообще не имеющие отношения к науке диссертации.

Потом эта сфера постепенно стала коммерциализироваться, и ряд людей, которые вообще не имели никакого отношения к научной деятельности, почему-то решили, что престижно быть обладателем учёной степени. Бизнесмены, политики, депутаты им стали предлагать за деньги такую услугу. И в результате у нас такой репутационный кризис, потому что общество стало понимать: многие учёные степени получены незаслуженно.

— Получается, что деятельность «Диссернета» положительна, раз они вскрывают эту проблему?

— Они не вскрыли её, для знающих людей она была очевидна. Я не одобряю такую деятельность и могу сказать по каким причинам. Во-первых, факт необоснованного заимствования или тем более факт отсутствия научной новизны может устанавливать только эксперт в соответствующей области знания. И никакой компьютерный анализ, никакой контекстный поиск, который используется разными программами, не может этот факт установить. Поэтому любое заключение может быть только экспертным, должно быть выполнено квалифицированными людьми, специалистами в соответствующей области науки. Результаты, которые выдаёт «Диссернет», этому требованию не удовлетворяют.

И ещё очень важная вещь: на своём сайте они размещают только негативные результаты. И человеку, который вообще в эту проблематику не погружён, кажется, что все учёные — жулики и обманщики. Человек, который профессионально не занят наукой, видит эти тысячи экспертиз у них на сайте и спрашивает: у нас что, любой кандидат и доктор наук вот такой жулик? Очевидно, что нет. Ясно, что эта «некротическая» область охватывает 10 % диссертаций, может быть даже меньше. Потому что медицину, естественные и технические науки эта «болезнь» никак почти не затронула, к счастью. Проблема характерна для ряда гуманитарных, социальных наук. И это очень серьёзная репутационная проблема для российской науки в целом. Поэтому мне кажется, что «Диссернет» неправильно подаёт эти результаты. Ведь мы не знаем, сколько всего работ они проверили. И почему они не проверяют диссертации по физике, математике, биологии...

— Они ведь проверяют не столько учёных, сколько политиков и бизнесменов.

— Но это тоже неправильно. Пусть они проверяют кого угодно, но если эту деятельность политизировать, то получается политическая акция. Она не имеет никакого отношения к естественному желанию научного сообщества очистить свои ряды от фальсификаторов и халтурщиков.

— Участники «Диссернета» всегда подчёркивают, что используют компьютерные программы только в начале проверки, а основная работа идёт в ручном режиме. И они жалуются, что отправляют все данные на экспертизу в Высшую аттестационную комиссию и в Минобрнауки, но получают одни отписки. Как им следует действовать, чтобы экспертиза была проведена?

— Я не берусь давать им совет, я могу сказать лишь о своей позиции. Мы по закону можем сейчас проверять те диссертации, которые защищены в течение последних трёх лет. Если раньше, то мы даже не имеем права рассматривать апелляции.

— Но ведь эта норма про три года появилась совсем недавно?

— Сначала срок давности составлял десять лет, потом его сократили до трех, а сейчас, в декабре 2013-го, мы снова подняли до десяти. Но юристы нам сказали, что нормативным актом нельзя ухудшать положение человека. Поэтому если раньше действовал срок в три года, то для тех, кто уже защитился, он таким и останется. Для всех остальных он будет десять лет. Это юридическая сторона дела.

А морально, конечно, никакого срока давности нет. Как человек, который лучшие десять лет своей жизни занимался наукой, я никогда не пойму этих людей с поддельными диссертациями. Это либо полное непонимание того, что такое научная работа, либо просто прямой обман. И то и другое у меня, кроме презрения, никаких чувств не вызывает. Но как чиновник я могу действовать только в определённых рамках.

Наша задача — найти и закрыть те диссоветы, где работают учёные, нарушившие научную этику. По большому счёту, если бизнесмен купил диссертацию, потом пришёл с ней в диссовет, заплатил деньги, зачитал что-то по бумажке и получил учёную степень — он в данном случае научную этику не нарушил, потому что не является учёным. А вот те люди, которые там сидят, которые видели всё своими глазами, которые взяли за это деньги, — вот они этику точно нарушили.

По нашим оценкам, 250–300 советов этим занимались на систематической основе. И цель — найти эти фабрики фальшивок, а людей, которые там выступали в качестве оппонентов или научных консультантов, внести в чёрный список и запретить им впредь этой деятельностью заниматься. Исправить ситуацию можно только так — добиться, чтобы в будущем такие нарушения были невозможны.

— В этом году фундаментальная наука переходит на грантовое финансирование. Естественно, у научного сообщества возникают опасения, что денег в итоге они получат меньше. Вы можете успокоить учёных?

— Российский научный фонд, который будет заниматься распределением грантов, уже получил очень серьёзные деньги — около 15 миллиардов рублей. У нас была в министерстве ФЦП «Научные и научно-педагогические кадры» — вот её мы передали фонду со всем объёмом финансирования. И он уже объявил о своих основных программах: гранты будут выдаваться индивидуальным учёным, научным организациям и отдельным научным группам, в том числе на создание новых лабораторий. С точки зрения технологии финансирования эта форма гораздо удобнее для самих учёных, их степень свободы существенно возрастает. Потому что минимизируется отчётность, отсутствуют ограничения, наложенные бюджетным циклом. Условно говоря, там не обязательно тратить все полученные деньги до конца года.

На базовой зарплате это никак не отразится: любая организация, где есть учёные, финансируется по смете. Это бывшие деньги трёх академий наук, около 100 миллиардов рублей, они переданы в Федеральное агентство научных организаций, институты их получат в полном объёме. И каждый сотрудник института занимает клеточку в штатном расписании, получает зарплату, а ещё может выигрывать гранты. Если он выиграл грант, он может купить себе оборудование, пригласить аспирантов и платить им нормальную зарплату. Ездить в командировки, организовывать конференции — так во всём мире происходит.

— Уже полтора года существует достаточно необычная для России система, при которой бывшие министры из правительства Владимира Путина теперь работают с ним в администрации президента, занимаются теми же вопросами, что и раньше. Как у Вас складываются отношения с Вашим предшественником Андреем Фурсенко?

— Мне не с чем сравнивать эту систему, потому что я ни в какой другой министром не работал. У меня отношения с Андреем Фурсенко очень хорошие, я его уважаю и как человека, и как профессионала. Если у нас в чём-то разные позиции, что тоже естественно, мы всегда встречаемся, их обсуждаем и находим решение. Как вы знаете, несколько лет я работал под его непосредственным руководством, и я признаю его авторитет и большую мудрость в каких-то вопросах.

— Андрей Фурсенко возглавляет попечительский совет Российского научного фонда, о котором мы говорили ранее. Некоторые считают, что теперь это будет новое министерство науки, а Вам останется только образование. Это так?

— Фонд — это просто инструмент финансирования, он научную политику не разрабатывает и не реализует. Фактически мы просто передали туда деньги, а фонд их распределяет, ничего больше. Вот РАН действительно была квазиминистерством фундаментальной науки. Но теперь она осталась просто экспертным сообществом, клубом учёных. И это действительно радикальное изменение, которое произошло, причём несколько неожиданно для всех.

— И для Вас?

— Если бы год назад меня спросили, будем ли мы здесь сидеть и обсуждать такую глубокую реформу РАН, я бы в этом сильно усомнился. Я всегда это предлагал сделать, но не имел чётких планов по срокам и деталям. Но, когда эти изменения стали всерьёз обсуждаться, мы скоординировали позиции с разными людьми — и с Андреем Фурсенко, и с коллегами по правительству. Все поняли, что мы единомышленники и у нас нет абсолютно никаких расхождений. И с учётом разных политических факторов решили, что нужно действовать сейчас, быстро. Были выборы в РАН, у академиков появился новый президент — и всё это удалось быстро сделать.

— А кто именно настоял на таком резком развитии реформы? Кто конкретно сказал, что действовать надо здесь и сейчас?

— Смотрите, я же предлагал реформу ещё в 2005–2007 годах, когда работал в министерстве, но тогда я оказался фактически один с этой идеей. А теперь Андрей Александрович Фурсенко пришёл в администрацию президента и начал заниматься там научной политикой. Раньше ведь этого направления там вообще не было — люди отвечали за внутреннюю политику и не были специалистами в конкретной научно-образовательной области, что естественно. А сейчас такие специалисты появились, мы скоординировали свои позиции и поняли, что знаем, как действовать — и действовать быстро. У нас всё очень хорошо получается, когда правительство и администрация президента действуют синхронно.

— Когда Вы стали министром, большинством это было воспринято скорее позитивно. Вузовское сообщество считало Вас коллегой, ведь Вы были ректором МИСиСа. Учёные знали, что Вы действительно занимались наукой, а учителя просто надеялись на лучшее. Прошло два года: ректорам не нравится мониторинг вузов, учёные не простят Вам реформу РАН, а учителя говорят, что их ожидания тоже пока не оправдались. У Вас нет ощущения, что Вы потеряли поддержку тех, на кого должны опираться?

— Я привык опираться не на ощущения, а на объективный анализ ситуации. Я не испытывал иллюзий в мае 2012 года, когда меня назначили. Я понимал, что надо делать достаточно серьёзные и часто непопулярные шаги, которые далеко не всем понравятся. Наверное, бывали ситуации, когда они не нравились большей части людей. Это как лечение для больного — оно неприятное, но надо перетерпеть, пережить его, чтобы выздороветь. Другого способа иногда и не бывает. Искусство управления состоит в том, чтобы выбрать правильное лечение: где-то терапию, а где-то и хирургию.

Нам нужно перейти к более здоровой ситуации в высшей школе — путём очень жёсткой санации некачественного псевдообразования. Надо провести реструктуризацию научного сектора — чтобы дать ресурсы тем учёным, которые способны работать на высоком уровне. А в школьном образовании, я считаю, по большому счёту не надо ничего менять — достаточно просто создать условия для достойной работы учителей и школ. Я имею в виду не только зарплату педагогов — хотя она за год выросла очень серьёзно, ни в одной стране мира не было таких темпов роста. Но надо ещё создать условия для профессиональной самореализации каждого человека — и учителей, и учеников, — чтобы школы и технологии в них были современными.

Я вообще спокойно отношусь к критике, стараюсь её услышать, воспринять. Есть люди, мнение которых я уважаю. А есть люди, мнение которых я вообще стараюсь не замечать, но это, наверное, естественно. Я считаю, что, когда ситуация не очень хорошая, нельзя добиться её улучшения, делая только то, что всем по душе.

Беседовал Александр Черных

Источник: «Коммерсантъ»