По родословной Румянцев относился к самой что ни на есть «белой кости» русского дворянства — его род известен с XIV века, а дед, верно служивший Петру I Александр Румянцев, был пожалован графским титулом и женился на дочери одного из самых незаурядных политиков предшествовавшего века — Артамона Матвеева. Но вот тут-то, как говорил один известный политик, и загогулина: все знали, что Мария Матвеева была одним из последних увлечений первого русского императора. И не без основания пишет в своих «Русских портретах» весьма сведущий в семейных преданиях великий князь Николай Михайлович: вполне возможно, что будущий фельдмаршал Румянцев-Задунайский доводился ему внебрачным сыном, а Николай, второй по старшинству фельдмаршальский сын, соответственно, внуком.

Внук Петра Великого?

К чему, спросят меня, этот пространный генеалогический экзерсис, вдогонку которому уместно вспомнить и распространённое некогда предание об отцовстве Петра I по отношению к Михаилу Васильевичу Ломоносову? А к тому, что прежде всего происхождением так и тянет объяснить столь трудно представимую даже в XVIII веке разносторонность дарований Румянцева. Вспомните хрестоматийные строки Пушкина о Петре (про академика, героя, мореплавателя и плотника) и сравните с диапазоном дарований сына фельдмаршала — выйдет немало общего. И это притом, что он был совсем не похож на «типового» вельможу XVIII столетия, который имел и право, и возможность не служить, живя в своё удовольствие в собственных поместьях. Именно о таком типе писал в своё время тот же Пушкин:

«Ты понял жизни цель: счастливый человек,
Для жизни ты живёшь...»

И вполне могло случиться так, что тою же стезёю отправился бы и будущий канцлер. Тем более что весьма трудный и неудобный в общении папаша на детей фактически не обращал внимания, занимаясь исключительно благоустройством многочисленных собственных поместий, а домашнее воспитание качеством не отличалось. Хотя, похоже, именно в эти годы Румянцев приобрёл свойственную многим истинным аристократам черту, о которой впоследствии напишет его будущий биограф: «Граф в своей переписке, как и вообще в обращении со своими сотрудниками, отличался необычайною вежливостью, скромностью и простотою; он обходился с ними как с лицами, совершенно равными ему, несмотря на значительное между ними различие и по общественному положению, и по состоянию; принимал большое участие в них, старался сделать всё для них возможное и был очень аккуратен в денежных с ними расчётах». И весьма характерно, что с военной службой — привет батюшке! — Румянцев расстался ещё в двадцатилетнем возрасте, отдав ей дань в лейб-гвардии Конном полку.

Впереди был один из лучших европейских университетов — Лейденский — и долгие годы пребывания за границей по статской, точнее дипломатической, службе. Тоже вполне типичная судьба для вельможного отпрыска, но вот что любопытно: у некоторых из них, как у многолетнего российского посла в Вене и близкого друга Бетховена графа Андрея Кирилловича Разумовского, это пребывание приводило к полному отрыву, так сказать, от корней. А у других напротив — к сильнейшему желанию служить временно оставленному Отечеству. И если это желание подкреплялось живейшим собственным интересом и — совсем уж здорово! — тугим кошельком, то результаты получались просто поразительными. Скажем даже больше: часто из-под скупых строк описаний сделанного Румянцевым вполне ясно проступает страх просто не успеть совершить то, что хотелось бы.

«К древностям отечественным алчность»

О дипломатической карьере Румянцева великий князь Николай Михайлович пишет вполне откровенно: «Не отличаясь выдающимися способностями дипломата, граф Румянцев держался в политике вполне определённой программы и... был только точным исполнителем воли государя… в своих проявлениях любви к науке и просвещению он был вполне самостоятелен, круг его интересов был очень широк, и имя мецената русской науки сохранится за ним навсегда». Насчёт дипломатии я бы с августейшим автором поспорил: один Фридрихсгамский мирный договор, завершивший последнюю в истории Швеции войну и принёсший России Финляндию с Аландскими островами, а Румянцеву — высший в Табели о рангах титул канцлера, дорогого стоит. Но насчёт наук — не возразишь.

Главной его страстью были, конечно, всевозможные древности, и денег на библиотеки, музеи и всевозможные реликвии он не жалел. Для их добычи, имея для этого в силу собственного статуса все возможности, Румянцев создал целую корреспондентскую сеть, ибо, как писал современник, его «к древностям отечественным алчность» поистине не знала предела. На языке цифр: Румянцев завещал 66 тысяч рублей — огромные по тем временам деньги — на издание многотомного «Собрания государственных грамот и договоров», предполагал издание русских летописей, византийских и восточных историков, славянского словаря, описаний древних путешествий по России. Только в «Собрание государственных грамот и договоров» вошло свыше 1 000 документов XIII–XVII веков! Все эти сокровища хранились с 1802 года в его доме на Английской набережной, 44 (после 300-летия Петербурга особняк стал доступен для посещения), где и собиралась компания не менее блестящая, чем в тайном комитете Александра I: Бантыш-Каменский, Калайдович, Кеппен, Малиновский, митрополит Евгений (Болховитинов) и прочие. Здорово, конечно, что сегодня можно пройти по тем залам, где они собирались. Но, несмотря на чётко выраженное желание Румянцева, чтобы его коллекция навсегда осталась в Петербурге, судьба её сложилась иначе. Подействовал доныне тяготеющий над Северной Пальмирой «закон больших чисел»: город настолько богат культурными ценностями, что индивидуальные ценности и коллекции просто пропадают на их фоне. Именно так произошло и с коллекцией Румянцева. Петербургу она оказалась просто «без надобности» и, несмотря на отчаянные усилия молодого тогда Владимира Стасова, в 1861 году благополучно отбыла в Москву, где и послужила основой для Московского публичного музеума и Румянцевского музеума, впоследствии превратившихся в главную библиотеку России. Самые выдающиеся из принадлежавших музею полотен — такие, как ивановское «Явление Мессии», — попали в Третьяковскую галерею.

Забытый меценат

Впрочем, заслуги Румянцева перед музой Клио более или менее хорошо известны. С остальным дело обстоит похуже. Давайте, как когда-то в школе: по предметам. Например, география. Порой создаётся впечатление, что граф Николай Петрович по временам испытывал чувство, которое наиболее кратко выразил пушкинский однокашник и будущий адмирал Фёдор Матюшкин: «Плыть хочется». Хочется — да колется, да и сан не позволяет. Румянцев финансировал и первое в истории русское кругосветное плавание, и экспедицию Отто Коцебу на бриге «Рюрик».

Точные науки. Сегодня мало кто помнит, что граф Николай Петрович на стыке XVIII–XIX веков был, на языке нынешнего века, министром водного транспорта. И как в конце века детищем Сергея Витте и его соратников была Транссибирская магистраль, так создателем Мариинской водной системы — большая её часть сегодня вошла в состав Волгобалта — фактически был Румянцев. Как и петербургского Обводного канала. Но попробуйте-ка найти во всём российском речном флоте судно по имени «Николай Румянцев», а на невских берегах — памятник владельцу особняка на Английской набережной. Хотя достойный пример имеется — совсем недавно в скромнейшем Вышнем Волочке был открыт памятник крещёному буряту и гениальному инженеру-самородку Михаилу Сердюкову, творцу соимённой городу водной системы.

Экономика. С 1802 года Румянцев в должности министра хлеба и земель всячески помогал развитию Новороссийского края, чему и посвящена его до сих пор, увы, неизданная переписка с новороссийским наместником Дюком де Ришелье. Однако Ришелье — вот он, на пьедестале поистине легендарного одесского памятника. А Румянцев...

Архитектура. Сегодня в любом путеводителе по Белоруссии можно прочесть, что существующая планировка города Гомеля обязана своим существованием уже отставному к тому времени канцлеру Николаю Петровичу Румянцеву.

С другой стороны, хорошо благодетельствовать, пока ты — физически и политически — в силе. Румянцев доказал, что может быть и иначе. Летом 1812 года Румянцева, потрясённого нападением Наполеона на Россию, поразил тяжёлый инсульт, вследствие которого он практически лишился слуха (показательно, что царь только через два года подписал его прошение об отставке с поста председателя Государственного совета). Историк Старчевский писал о последних годах Румянцева: «Двенадцать лет, проведённых графом в уединении, лет тяжких, сопровождаемых всё более и более усиливавшеюся болезнью, были блистательною эпохою изысканий отечественных древностей. Вся тогдашняя историческая деятельность сосредоточивалась около этого великого человека и патриота и жила более или менее значительными его пожертвованиями».

«Ленинка» или Румянцевка?

Но довольно о заслугах. Очевидно, что одного граф Николай Петрович совершенно явно не умел да и, очевидно, не хотел — заниматься саморекламой. Чему лучшим подтверждением служит весьма скромный перечень — смотри энциклопедии — того, чем «благодарные» потомки увековечили его память. Единственный на территории бывшего СССР памятник Николаю Румянцеву воздвигнут уже в нынешнем веке в любимом им гомельском имении — там же, в Петропавловском соборе, под надписью «Воздал Божия — Богови, кесарево — кесарю, Отечеству — любовию и жертвами» он и похоронен. Книг о нём ни в советские времена, ни в постсоветские не выходило — слишком «скучная» и совсем не романтическая фигура, не в пример двум его тёзкам и современникам — Резанову и Шереметьеву.

Прямая наследница графской коллекции (в ней только книг насчитывалось около 30 тысяч), главная библиотека страны по-прежнему продолжает неформально именоваться «Ленинкой», а памятник перед ней запечатлел совсем не Румянцева. И надпись над входом в неё запечатлевает давно не существующее название библиотеки, а не главный — как надо было бы! — девиз её создателя: «На благое просвещение». А в «Википедии» стыдливо написано: «Имя графа носил основанный им Румянцевский музей».

...Да, любезные соотечественники, стыдно быть Иванами, не помнящими родства.

Георгий Осипов