2 февраля в России отмечается нерядовой День воинской славы – 70 лет назад победой окончилась Сталинградская битва, ставшая поворотной в Великой Отечественной войне. По ожесточённости это было одно из самых значительных сражений во всей мировой истории. Если вдуматься, то, что до сих пор живы участники этого легендарного сражения, которые могут поделиться своими воспоминаниями, – поразительно. Всё равно как если бы мы могли поговорить с участниками сражения при Бородине.

Конечно, эти две битвы сложно сравнивать. Бородинское сражение продолжалось сутки, включая бой за Шевардинский редут – два дня; битва за Сталинград, включая окружение и пленение всей немецкой группировки – 200 дней, с 17 июля 1942 по 2 февраля 1943 года. Но недаром ведь оба сражения часто называют битвами – так в России принято говорить лишь о самых кровопролитных и действительно решающих событиях военной истории.

Про Сталинград написано много, сняты фильмы, и не только в России. В честь Сталинграда назван даже астероид, открытый в 1972 году. Сталинград – это своего рода русский военный бренд, весьма почитаемый в народе. Иные говорят даже – мегабренд. Не случайно – новость последних дней – от 50 до 100 тысяч (по разным данным) жителей Волгограда подписались под письмом к Владимиру Путину с просьбой вернуть городу прежнее название. В акцию уже включились и некоторые политики федерального уровня – идею переименования поддержал вице-премьер российского правительства Дмитрий Рогозин, заявивший, что он «никогда не скрывал однозначно положительного отношения к этой идее, в том числе с экономико-инвестиционной точки зрения». Кстати, эту идею поддерживает и известный протодьякон Андрей Кураев. «Мне кажется, что это будет не в честь Сталина, а в честь битвы и героизма наших солдат. Сейчас у нас юбилейный год – 2013-й – завершения этой битвы, в начинающемся феврале будем отмечать. Считайте, что это – моё такое почти официальное обращение: верните Сталинграду его имя!» – заявил он не так давно в радиоэфире. Можно бы было, конечно, назвать такие выступления банальным самопиаром, если бы эту идею не поддерживала в общей сложности треть миллионного населения Волгограда.

Сейчас, спустя 70 лет, нам сложно понять те чувства, которыми жили солдаты, попавшие в сталинградское пекло. Где свежие части буквально исчезали за 1-2 дня боёв, провоевавшие неделю могли считаться ветеранами. А ведь, кроме бойцов, всё время в разрушенном, горящем городе, без бомбоубежищ жили несколько сотен тысяч (!) мирных граждан. Сталин, как известно, запретил их эвакуацию... К исходу сражения в живых из них осталось лишь 23 тысячи.

Лучше предоставим слово человеку, который в Сталинграде сражался и написал, вероятно, лучшую книгу о тех событиях и одну из лучших книг о войне.

Виктор Некрасов. В окопах Сталинграда

«Немцы молчат. По-видимому, готовятся к следующей атаке. По траншее волокут убитых. Они мешают сейчас живым. Складывают в боковую щель. Двое бойцов, согнувшись, несут кого-то. Я сторонюсь. Белые гладкие руки с загорелыми, точно в перчатках, кистями волочатся по земле. Лица не видно. Оно в крови. Голова мотается. На макушке белый, как тюбетейка, кружок от пилотки. Бронебойщик – тот самый. Тоже кладут в щель на кого-то в замазанных кровью штанах и с выглядывающей из-за обмотки алюминиевой ложкой.

Я не успеваю дойти до белой будки. Немцы опять атакуют. Отбиваем. Потом снова...

Так длится до обеда. Двадцать-тридцать минут отдыха – перекур, набивка патронов, кусок хлеба за щеку – и опять. Опять серые фигуры, крик, трескотня, неразбериха.

Один раз "хейнкели" высоко, из поднебесья, – мы даже их не замечаем, – бомбят нас. Но бомбы падают на немцев. Бойцы смеются.

Сидорко все еще нет. И двух других, посланных позже, тоже нет. Возможно, попали под бомбежку. В воздухе ни на минуту не прекращается гудение моторов. С вышки хорошо видно, как стелется белое облако над берегом.

После обеда откуда-то начинает стрелять наша артиллерия. Бьет по насыпи. Несколько шальных снарядов попадает и в наши окопы. Немцы не унимаются. Танков не пускают. Тот, с крестом, так и застрял на железе – подбили. Одолевают минометы. У нас много убитых и раненых. Легких отправляем на берег. Тяжелых переносим в подвал будки, просторный, с железобетонным перекрытием.

Часам к девяти немцы выдыхаются. В десять все успокаивается. Изредка только пулеметы пофыркивают».

«Немцы рвутся к Волге. Пьяные, осатанелые, в пилотках набекрень, с засученными рукавами. Говорят, перед нами эсэсовцы – не то "Викинг", не то "Мертвая голова", не то что-то еще более страшное. Кричат как оглашенные, поливают нас дождем из автоматов, откатываются, опять лезут.

Дважды они чуть не выгоняют нас из "Метиза", но танки их путаются в железном хламе, разбросанном вокруг завода, и это нас спасает.

Так длится... кто его знает сколько... пять, шесть, семь, а может быть, и восемь дней.

И вдруг – стоп.. Тишина. Перекинулись правее – на "Красный Октябрь". Долбят его с воздуха и с земли. А мы смотрим, высунув головы из щелей. Только щепки летят. А щепки – это десятитонные железные балки, фермы, станки, машины, котлы. Третий день не проходит оранжево-золотистое облако пыли над заводом. Когда дует северный ветер, все это облако наваливается на нас, и тогда мы выгоняем всех бойцов из землянок, так как немецкой передовой не видно, а они, сукины сыны, могут ударить под шумок.

Но в общем спокойно, только минометы работают да наша артиллерия с того берега. И мы сидим у своих землянок, курим, ругаем немцев, войну, авиацию и тех, кто ее придумал».

«Ночной бой. Самый сложный вид боя. Бой одиночек. Боец здесь все. Власть его неограниченна. Инициатива, смелость, инстинкт, чутье, находчивость – вот что решает исход. Здесь нет массового, самозабвенного азарта дневной атаки. Нет чувства локтя. Нет "ура", облегчающего, все закрывающего, возбуждающего "ура". Нет зеленых шинелей. Нет касок и пилоток с маленькими мишенями кокард на лбу. Нет кругозора. И пути назад нет. Неизвестно, где перед, где зад.

Конца боя не видишь, его чувствуешь. Потом трудно что-либо вспомнить. Нельзя описать ночной бой или рассказать о нем. Наутро находишь на себе ссадины, синяки, кровь. Но тогда ничего этого нет. Есть траншея... заворот... кто-то... удар... выстрел... гашетка под пальцем, приклад... шаг назад, опять удар. Потом тишина. Кто это? Свой... Где наши? Пошли. Стой!.. Наш, наш, чего орешь...»

«А Левитан свое: "...А всего по всем трем этапам, за шесть недель, с 19 ноября по 31 декабря освобождено 1589 населенных пунктов, убито 175000 солдат и офицеров противника, взято в плен 137 650... самолетов 4451... автомашин 15049..."

Ларька прыгает на одной ноге и размахивает костылем:

– Пятнадцать тысяч автомашин! Подумать только... Пятнадцать тысяч...

Опять наливаем. Опять чокаемся. Опять наливаем...

– Вы что, с ума сошли? – В дверях Варя. Взгляд испуганный.

– На, пей... – подскакивает Ларька. – Ты представляешь, что это значит, Варечка? Пятнадцать тысяч машин... сто тридцать семь тысяч пленных.

– И еще шестьсот пятьдесят, – Никодим Петрович наливает себе еще один стакан и залпом выпивает. – Пить так пить... Давай поцелуемся, Варечка...И они целуются – крепко, в обе щеки, по-русски – раз, два, три...»

Александр Рязанцев