Они никогда не встречались. Да и вряд ли могли встретиться – полтораста лет назад «дистанция огромного размера», отделявшая Российскую империю от Североамериканских Соединённых Штатов, казалась едва ли не большей, чем расстояние от Земли до Луны. А случилось бы – так не известно, как подал бы руку хозяин тысячелетней империи сыну безграмотного бедняка из Кентукки, бывшему лесорубу, благодаря собственным талантам (и отлично работавшим «социальным лифтам») вознесённому в президенты огромной страны, которой в те времена и ста лет не исполнилось.

Но пути Александра II и Авраама Линкольна всё же пересеклись – на родине царя-освободителя, в Москве, возле старинного здания федеральных архивов, где открылась выставка «Царь и Президент. Освободитель и эмансипатор», созданная усилиями двух десятков отечественных и трёх десятков американских собраний (музеев, архивов, частных коллекций) и посвящённая 150-летию отмены в России крепостного права (аналогичный юбилей освобождения американских рабов будет отмечаться 1 января 2013 года). Даты в нашей истории поистине великой, но отмеченной в любезном Отечестве как-то тихо, скромно и неброско – разговоры о том, что свобода лучше, чем несвобода, нынче что-то не в почёте.

И самый яркий след оставлен именно этой экспозицией, созданной по простому, но проверенному веками «плутарховскому» принципу хронологически выстроенных параллельных жизнеописаний. И вместе с тем, несмотря на почтенный возраст экспонатов, явно «нацеленной» в наши дни, особенно в российской своей части. Поначалу и вправду кажется: что  «параллельного» может быть у русского царя, изначально, как говорится, августейшей персоны, и долговязого, сермяжного клерка из универмага в Спрингфилде, штат Иллинойс? У писаных на клочках заметок начинающего адвоката и переплетённого в кожу с золотым тиснением тома – служебного формуляра наследника русского престола? Хотя сохранившаяся в архивах и отчасти выставленная переписка между ними просто-таки великолепно «галантерейна»: величают они друг друга «Ваш добрый приятель» и «Ваш преданный друг».

Общим был, прежде всего, сам факт вознесения к высотам власти, с каковых особенно ясно стали видны запущенные язвы общественного устройства обоих государств, требовавшие, по-новомодному говоря, срочной модернизации. Прежде всего, рабство, хоть и называлось оно в России и в Америке по-разному, символы его – ошейник невольника и плеть плантатора – зримо присутствуют на выставке. И непробиваемые, на первый взгляд, стены, огораживавшие основы этого самого устройства, которые и президенту, и царю всё же удалось пробить – с разным, правда, результатом. По одну сторону океана – постановление американского Верховного суда от 1857 года – всего за шесть лет до отмены рабства, по которому темнокожий невольник считался неодушевлённой вещью. Что бы сказали его авторы, если бы узнали, что сто пятьдесят лет спустя такая, извините за неполиткоррректность, «вещь» станет 44-м президентом США?

А по другую сторону – русское дворянство, в абсолютном большинстве не желавшее никаких «модернизаций» и поддерживаемое хором златоустов, дружно вещавших о том, что рабское состояние, оно же крепостное право, –  одна из основ сугубой «особости» специфически русского характера и русского пути. (Голос нашего современника: а может, не так уж неправы они были?)

Стены существующих установлений ломались по-разному: в России – чисто бюрократически (хотя без нескольких возмущений в «глубинке» не обошлось), и сейчас разве что с холодным любопытством смотришь на потемневшие страницы всяческих журналов обсуждений, материалов комиссий и прочее. За океаном вышло куда страшнее: в Гражданской войне южан с северянами –  некоторые её реликвии представлены на выставке – полегло больше американцев, чем в обоих мировых войнах. Любопытно подметить попутно, что тринадцати отложившимся южным штатам помогали сугубо демократические Англия и Франция, а аболиционистов-северян поддерживала только... крепостническая Россия. Очень красноречивы и чисто «технические» средства, которыми были уничтожены цепи рабства: в одном зале соседствуют гусиное перо, которым был подписан царский указ от 19 февраля 1861 года, и пусть самая простецкая, но чернильная ручка Линкольна...

И президенту, и императору порой доводилось совсем не сладко. Хотя по их переписке этого никак не скажешь. Рукой и устами Линкольна, «честного Эйба» (кто бы из наших первых лиц заслужил такое прозвище?), как до сих пор называют его американцы: «Если есть нечто хуже, чем ад, то я там». Вероятно, нечто подобное мог бы сказать о себе и Александр II. И царь, и президент лишились любимых и очень талантливых старших сыновей. Именно здесь причудливо и страшно связала их судьба: в тот самый день, когда с виллы Бермон в Ницце вынесли тело умершего цесаревича, грянул роковой выстрел в театре Форда – афиша того самого спектакля от 14 апреля 1865 года «Наш американский кузен» – на выставке. «Всё решено, и он спокоен, Он, претерпевший до конца» – знал ли уже в тот момент Тютчев о гибели Линкольна от пули террориста? «Свободен наконец!» – этой надписи Тютчев увидеть уже не мог.

Шестнадцать лет спустя пробил час и другого, пережившего семь покушений освободителя: напротив вашингтонской афиши — мундир сапёрного батальона, в котором был Александр II в момент покушения, и сабля, забрызганная царской кровью. Дорого приходится платить даже самым сильным мира сего за труды во имя Свободы...

Георгий Осипов, газета «Культура»