130 лет назад родился Велимир Хлебников – авангардист, поэт и прозаик, ставивший эксперименты над русским языком, один из родоначальников русского футуризма, отважный словотворец и Председатель земного шара.

Он умер почти век назад, но о нём до сих пор спорят. Гений или графоман? Шизофреник или пророк? Его стихи – это бред или новое слово в искусстве? Он сам верил в то, что делал, или просто над всеми издевался? Странный, одинокий, бедный костлявый скиталец в дырявых штанах из мешковины, он, по словам Асеева, был совсем не похож ни на поэта, ни даже на человека. А похож он был «на длинноногую задумчивую птицу», к которой все относились хоть и нежно, но с некоторым недоумением...    

Конечно, Велимиром он стал не сразу. Сначала он был Виктором, сыном Владимира Хлебникова, орнитолога, и Екатерины Вербицкой, историка. А вот место его рождения было довольно экзотичным – Малодербетовский  улус Астраханской губернии: степь, калмыки-буддисты и прочая романтика. Впрочем, надолго семья там не задержалась, отцу приходилось много ездить, и калмыцкие степи сменились Волынью, затем Симбирском, Казанью... Хлебникову суждено было метаться всю жизнь. Он не знал покоя ни физического (странник без дома, без семьи), ни душевного – он вечно искал, менялся сам, менял окружающих, что-то изобретал… С точки зрения здравомыслящего человека, Хлебников – нищий, бродяга, неудачник.

В Казани в 1903 году он поступил в университет, на математическое отделение. И той же осенью, поучаствовав в студенческой демонстрации, был арестован и просидел месяц в тюрьме. Ушёл из университета – и тут же вернулся, но уже на естественное отделение, решил изучать птиц. И он их изучал: съездил в пару экспедиций, опубликовал несколько статей  и открыл новый вид кукушки, но со временем к орнитологии остыл – увлёкся символизмом,  а также выразительным японским языком.

Панславист

У Хлебникова начался период «словотворчества» – он исступленно писал стихи, часть которых отправил символисту Вячеславу Иванову. Чуть позже, в 1908 году, Хлебников и Иванов познакомились, после чего студент написал ещё сотню стихотворений, пьесу «Таинство дальних» и, затосковав в Казани, решил перебраться поближе к массовому скоплению поэтов, для чего перевёлся на естественное отделение Санкт-Петербургского университета. 

В столице он отдал дань модному у символистов увлечению языческой Русью и написал «Снежимочку», пьесу, для которой придумал «смехинь», «снезинь», Древолюда и ещё целую толпу псевдославянских божеств. В это же время Хлебников ненадолго стал сторонником воинственного панславизма –  в своём «Воззвании учащихся славян» он призывал к вооруженной борьбе за освобождение народов Восточной Европы. Впрочем, вскоре его грозный панславизм ушёл в прошлое, составив компанию орнитологии. 

Рождение Велимира

И вот журнал «Весна» опубликовал его «Искушение грешника», полное неологизмов стихотворение в прозе: «… и стояла ограда из времового тесу, и скорбеветвенный страдняк ник над водой». Многие читатели сильно удивились.

В 1909 году Хлебников поехал в Святошино, пригород Киева, к своим родственникам Рябчевским, где влюбился в Марию Рябчевскую. Он посвятил ей несколько стихотворений, но дальше дело не пошло. Ни в этот  раз, ни когда-либо ещё – Хлебников женщин любил, и смешно, по-детски за ними ухаживал: так, увлекшись замужней Верой Петниковой, он пытался покорить её, демонстрируя свои способности к плаванию. Но он так и остался холостяком.  Впрочем, сам он писал на этот счет: «Вступил в брачные узы со Смертью и, таким образом, женат».  

Вернувшись в Питер, Хлебников зачастил в «Академию стиха», устроенную в знаменитой «башне», то есть в расположенной на верхнем этаже квартире Вячеслава Иванова. И продолжил свои университетские метания – собрался переводиться на восточные языки, изучать санскрит, но передумал и оказался на историко-филологическом факультете славяно-русского отделения. В это же время на свет появился Велимир.

Хлебников, хоть и общался с символистами, особого восторга у них не вызывал – в своём журнале «Аполлон» они его не печатали. Да и сам он уже хотел чего-то иного. И в начале 1910 года покинул «Академию», обзаведясь новым кругом общения, – в частности, сдружился с братьями Бурлюками и даже переехал к ним жить.

Именно в это время было написано самое, пожалуй, известное его стихотворение – «Заклятие смехом»:    

    О, рассмейтесь, смехачи!

    О, засмейтесь, смехачи!

    Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,

    О, засмейтесь усмеяльно!

    О, рассмешищ надсмеяльных — смех усмейных смехачей!

    О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей!

    Смейево, смейево,

    Усмей, осмей, смешики, смешики,

    Смеюнчики, смеюнчики.

    О, рассмейтесь, смехачи!

    О, засмейтесь, смехачи!

Будетлянин

Хлебников и Бурлюки основали собственное литературное сообщество – «Будетляне» (от слова «будет»), ставшее первой русской футуристической группой, и выпустили книгу «Садок судей». Литературный мир был шокирован: «Сборник переполнен мальчишескими выходками дурного вкуса, и его авторы прежде всего стремятся поразить читателя и раздразнить критиков», – писал Валерий Брюсов.

Со временем к будетлянам присоединись Владимир Маяковский и Алексей Крученых, с которым Хлебников быстро сошёлся: Крученых, представитель «заумной» поэзии, автор хрестоматийных строк «дыр бул щыл убешщур», был ему особенно близок. И в этом же 1912 году у Хлебникова вышла  книга «Учитель и ученик», где автор поведал миру о «законах времени» (и заодно предсказал революцию 1917 года – может, он и правда открыл какие-то «временные законы»?).  

Будетляне  к 1912 году стали называть себя футуристами. И уже в этом качестве подготовили сборник «Пощёчина общественному вкусу»  –  в предварявшем книгу манифесте Бурлюк, Крученых, Маяковский и Хлебников призывали «бросить Пушкина с парохода современности». Почти половина сборника состояла из стихов самого Хлебникова – они, в том числе и знаменитый «Кузнечик», привели в восторг далеко не всех. Строчки типа: «Пинь, пинь, пинь! – тарарахнул зинзивер. О, лебедиво! О, озари!»  – были приняты  критикой за вымученный бред претенциозных бездарностей. Впрочем, книгу раскупили довольно быстро. А Хлебников чуть было не подрался на дуэли с Мандельштамом – не из-за литературы, так, поругались (есть сведения, что из-за дела Бейлиса, еврея, обвинённого в ритуальном убийстве христианского мальчика). Впрочем, дуэль не состоялась, и противники остались друзьями.

Властелин времени

К началу Первой мировой Хлебников разочаровался и в футуристах. Он думал присоединиться к акмеистскому «Цеху поэтов», но тот к этому времени стал разваливаться. А тут ещё и война – она побудила Хлебникова искать исторические закономерности, с помощью которых можно было бы избежать войн в будущем. Размышляя над «законами времени», он подсчитал, что все важные события в жизни Пушкина происходили с интервалом в 317 дней,  а он давно подозревал, что число 317 – одно из самых важных в жизни людей и народов! А раз так, то основанное им в 1916 году «Общество председателей земного шара» непременно должно состоять из 317 лучших людей со всей планеты. Разумеется, одним из председателей был сам Хлебников, а также Маяковский, Иванов, Асеев, Бурлюк, Рабиндранат Тагор и  Герберт Уэллс.

А не был ли наш «председатель» несколько сумасшедшим? Он скитался по друзьям и знакомым, мог зайти в чужой дом и остаться там пожить, мог так погрузиться в себя, что вместо хлеба жевал спичечный коробок. В гостях он иногда задумывался и затихал в углу, про него забывали и уходили, запирая его в пустом доме, а он этого даже не замечал. Свои рукописи он носил в наволочке. Взяв чужую книгу, он вырывал из неё каждую прочитанную страницу – он ведь её прочитал, зачем она теперь нужна? Писал то орлиным пером, то иглой дикобраза. Забывал о еде и прочих глупостях типа галош, не беспокоился о заработке. Его раздражала красивая одежда – увидев знакомого в симпатичной шапочке, мог сорвать её с головы хозяина, бросить на землю и растоптать. Он притворялся, что ничего не помнит, – может, и правда всё забывал?  Покупая новую рубашку, старую выбрасывал в окно. Считал себя Эхнатоном, Омаром Хайямом и Лобачевским. В революцию и Гражданскую войну он бессмысленно ездил по стране, а когда его спрашивали, зачем это он, важно сообщал, что «у гения своя дорога»... 

Так, значит, сумасшедший? Так считали многие.  Хлебников знал, что многие так считают, – и когда пришло время, практично этим воспользовался. Первый раз – в 1916 году, когда его призвали в армию: он целый год проходил различные врачебные комиссии, весной 17-го получил длительный отпуск и в армию уже не вернулся. И второй раз – в 1919, когда в Харькове ему грозила служба в армии Деникина, он снова предпочёл провести время в психиатрической больнице...

Скиталец

Февральскую революцию Хлебников отметил стихами, воссозданием «Председателей» и путешествиями: посетил Киев, Харьков, Таганрог, Царицын, Астрахань (придумав для неё новое имя – Волгоград. Потом это имя пригодилось другому городу). Вернулся в Петроград и написал «Письмо в Мариинский дворец»: «Правительство земного шара постановило: считать Временное правительство временно не существующим».  Через пару дней произошла Октябрьская революция. Может, он и правда был пророком? Он ведь писал, что не может прожить больше 37 лет – и умер, вплотную подойдя к этому возрасту.

Полюбовавшись на революцию в Питере, Хлебников уехал в Москву,  потом в Астрахань, опять в Москву, потом в Нижний Новгород, потом снова в Астрахань, где немного задержался, впервые получив постоянную работу в газете. Впрочем, усидеть на месте он не мог и вскоре отправился в Москву, где должна была выйти его книга, но неожиданно отбыл в Харьков, и одобренный Луначарским сборник так и не появился. Осень 1920 года Хлебников встретил в Баку, откуда отправился в Персию, где случилось антиправительственное восстание. В Баку в поддержку революционерам была сформирована Персидская красная армия, куда Хлебникова приписали лектором. В Персии он дружил с дервишами и попутно с месяц воспитывал детей одного хана. 

Он жив

Вернувшись в Россию,  Хлебников продолжил свои метания: пожил в Баку; уехал в Железноводск, где работал над «Досками судьбы», трактатом о «законах времени»; побыл ночным сторожем в Пятигорске и написал поэмы «Ночь перед Советами» и «Председатель Чеки»; вернулся в Москву и стал членом официального Союза поэтов. Но нэпмановская Москва ему не понравилась, и он двинулся дальше, попутно работая над «сверхповестью» (ещё один изобретенный им жанр) «Зангези».

 А потом он заболел – началась лихорадка, и друзья посоветовали ему отдохнуть в деревне, в Новгородской губернии. Здесь ему стало хуже. До серьезных врачей было далеко, а деревенский доктор сказал, что у пациента нет ничего страшного, достаточно чуть подлечиться в местной больничке. Но у Хлебникова отнялись ноги, началась гангрена, и его выписали умирать. Он умер 28 июня 1922 года – как и предполагал, немного не дожив до 37 лет. Похоронили его в деревне Ручьи, а в 1960 году он совершил свое последнее путешествие – перебрался на Новодевичье кладбище.

Велимир Хлебников умер почти сто лет назад, но о нём до сих пор спорят. Бесспорно одно: он был явлением, без которого русский авангард был бы совсем другим. И без его странных, с трудом читаемых текстов другими были бы Маяковский, Платонов, Асеев, Хармс, Пастернак…  Хлебникова иногда называли «поэтом для поэтов» – для развлечения неискушённого читателя он, конечно, не очень подходит. Впрочем, ему удалось повлиять даже на тех, кто вообще ничего не читает: без Хлебникова мы бы до сих пор называли лётчиков авиаторами, ведь слово «лётчик» изобрёл именно он.  

Даниил Хармс, «Виктору Владимировичу Хлебникову» (1926)

    Ногу за ногу заложив,

    Велимир сидит. Он жив.

    Всё.