Интервью с нью-йоркским писателем, политологом, публицистом Владимиром Соловьёвым открывает новый цикл диалогов с творческими людьми, живущими за границей. Владимир Исаакович эмигрировал с женой, писателем Еленой Клепиковой, в те далекие 1970-е, когда родина не предоставляла выбора – оставаться или уезжать. С тех пор многочисленные книги Соловьева не только стали известны в США, а затем и в России, но и переведены на 13 языков.

 

– Ещё как запомнилось! Наш отъезд был неожиданным и скоростным. И хотя мы уезжали по эмигрантским документам, не мы эмигрировали, а нас эмигрировали: предложили немедленно покинуть страну, в три дня – мы с трудом выторговали 10 дней. Мы выбрали Запад, потому что альтернативой был Восток, о чём нас прямо и недвусмысленно предупредили: суд, тюрьма, ссылка. 

В моих «Записках скорпиона» есть глава «Соловьёв-Клепикова-пресс». Так называлось образованное мной и моим соавтором, а по совместительству женой, Леной Клепиковой, первое и единственное в истории Советского Союза независимое информационное агентство, которое вещало по всему миру. Потом новости эхом возвращались на родину в обратном переводе с помощью «вражьих голосов». 

Достаточно сказать, что газета «Нью-Йорк таймс» не только регулярно публиковала наши сообщения и политические комментарии, но даже однажды напечатала статью о работе нашего пресс-агентства на первой странице, что нам значительно облегчило на первых порах жизнь в Америке. Мы c Леной получили гранты от Колумбийского университета и Куинс-колледжа Нью-йоркского университета и начали публиковать статьи в ведущих американских газетах, начиная с той же «Нью-Йорк Таймс» до «Уолл-стрит Джорнал», «Вашингтон Пост», «Чикаго Трибьюн». Вскоре права на наши статьи купило агентство United Feature Syndicate и заключило с нами контракт по их распространению. Мы не только выдержали конкуренцию с аборигенами, но и оказались среди трёх финалистов Пулитцеровской премии. Дальше количество перешло в качество: под шестизначные авансы мы выпустили несколько политических триллеров про Андропова, Горбачёва, Ельцина. Сначала они вышли по-английски, потом на других языках, а в период гласности – по-русски. 

– Довлатов принадлежит к плеяде трагикомиков – комических писателей, трагических по жизни: Свифт, Зощенко, Довлатов. Поэтому последняя книга о нем и называется «Быть Сергеем Довлатовым. Трагедия весёлого человека». В отличие от нашей предыдущей книги «Довлатов вверх ногами», эта написана в защиту Довлатова от клеветы, зависти и злобы его заклятых «друзей» из писательской братии. 

Речь не о критике прозы Довлатова типа димыбыковской – она имеет право на существование, да я и сам не принадлежу к стопроцентным фэнам этого писателя. Многих современников я ставлю выше Довлатова: Фазиля Искандера, обеих Людмил – Петрушевскую и Улицкую и трех Василиев – Аксёнова, Белова и Шукшина. Довлатов скорее перфекционист, чем шедеврист. 

Но критика и критиканство – две большие разницы. Тенденция некоторых питерских коллег Довлатова низвести его прозу до уровня анекдота или байки, противопоставление орального жанра письменному – мол, Довлатов лучше устно рассказывал свои истории, чем писал их, а то и вовсе нонсенс, что настоящих высот Довлатов достиг в эпистолярном жанре... 

В книге напечатаны уничтоженные, но восстановленные нами практически из пепла Серёжины письма и устные сказы. Плюс множество детективных исследований-расследований загадочных явлений из жизни Довлатова – от его роковой юношеской любви до кошмарной смерти в машине скорой помощи, когда два придурка-санитара привязали Серёжу к носилкам. По дороге его растрясло, и он, по словам шофёра, «choked on his own vomit». Получается, он задохнулся в собственной рвоте, а не умер из-за цирроза печени или сердечного приступа! Классифицирую смерть Довлатова, как непредумышленное убийство.  

- Всяким. Разным. Остроумным – да, но весёлым – никогда. Для веселья у него не было ни причин, ни поводов. Безрадостная судьба литературного неудачника в Ленинграде, когда его не просто не печатали, но никто из коллег не считал за писателя. Единственный его литературный вечер состоялся в питерском Доме писателей, я там произнес вступительное слово, а Серёжа читал свои, уморительные до колик, рассказы. Состоялся он как писатель только в Нью-Йорке: здесь были изданы все его книжки – сначала по-русски, а потом по-английски и на других языках. Также он печатался в самом престижном литературном журнале «Нью-Йоркер», редактировал русскоязычник «Новый американец». Эмиграция для него – vita nuova, но не dolce vita. 

– Какое может быть единомыслие между писателями? Мы даже с Еленой Клепиковой разномышленники! А единомышленники знаете где? На кладбище. Скорее «заединщики», которых у меня множество по всему белу свету. Ну, например, главред здешнего русскоязычника Наташа Шапиро, которая с дюжину лет печатает «Парадоксы Владимира Соловьёва», а в России редакторы «Московского комсомольца» и «Независимой газеты», которые в этом году опубликовали множество наших с Леной эссе из будущих книг – про Евтушенко, Высоцкого, Бродского, Довлатова, Шукшина. 

Моё поколение – от Бродского и Довлатова до Барышникова и Шемякина. Пир во время чумы, как кто-то «припечатал». Что нас объединяет, поверх индивидуальных отличий? Мы все сороковых годов рождения, бывшие ленинградцы, а потом ньюйоркцы, полная противоположность шестидесятникам. 

– По-разному. Антураж, декорации могут меняться, но страсти – одни и те же повсюду. Я не этнограф, а инженер человеческих душ, как удачно выразился товарищ Сталин. 

– Ну, творить – слишком высокое слово. Работать. Без разницы, где. Хоть в бочке – привет Диогену. Антон Чехов писал на подоконнике, а Илья Эренбург – в кафе. Главное, чтобы под рукой были канцелярские принадлежности – чем писать и на чём писать. Свобода? Когда я пишу, я свободен, где бы ни стоял мой письменный стол. 

– Каково Ваше ощущение понятия Русский мир, насколько этот мир присутствует в Америке особенно сейчас, когда поток иммигрантов сильно сократился?  

– Откуда вы взяли, что поток иммигрантов сильно сократился? Вот недавнее сообщение нашего Госдепартамента: в этом году 265 тысяч россиян подало заявки на получение гринкарты, а впереди ещё два месяца. Будет треть миллиона, как сирийских беженцев в Европе! А сколько здесь русских с другими статусами – дипломатов, гостей, студентов? Не только в Америке – русскоязычников много по всему миру. В третий раз побывал в милой моему сердцу Сицилии – с каждым разом наших там всё больше и больше, родная речь на каждом шагу. В Америке – тем более. В Нью-Йорке куда ни пойдёшь – в кино, на театральную премьеру, на вернисаж, в модный ресторан, – боишься говорить по-русски на интимные темы: подслушают и всё поймут!

Когда вышла первая книга авторского сериала про Довлатова, нас разрывали на части: аншлаговые творческие вечера в нью-йоркских библиотеках, в литературном клубе на Лонг-Айленде, в Силиконовой долине в Калифорнии, где входной билет стоил 30 долларов, да сверх того покупали книги с автографами – ещё 30 долларов! Замечательная аудитория – благодарная, отзывчивая, умная. Один мой московский издатель говорил, что продаёт больше книг за границей, чем в России – и в ближнем, и дальнем зарубежье. 

Мир современной русской культуры полицентричен – в нём нет ни метрополии, ни даже столицы. Любые претензии на главенство отвергаю с ходу. Перефразируя средневекового философа Николая Кузанского, Русский мир повсюду, а центр - нигде.