Нобелевская премия по литературе 2015 года присуждена белорусской русскоязычной писательнице Светлане Алексиевич. Уже в шестой раз самой престижной в мире премией отмечен представитель русской литературы: Бунин, Пастернак, Шолохов, Солженицын, Бродский. И вот теперь, со второй попытки, — Алексиевич.

Светлана Алексиевич родилась в Станиславе (нынешний Ивано-Франковск). Отец – белорус, мать – украинка. В детстве переехала в Белоруссию. Долгие годы прожила в Европе. Недавно вернулась в Минск. Но, тем не менее, считает себя представительницей именно русской литературы. Хотя в такой момент нельзя было не почувствовать радость и гордость за литературу белорусскую, которая по совокупности заслуг – от Янки Купалы и Якуба Коласа до Василя Быкова и Алеся Адамовича (именно они и были учителями Алексиевич) давно была достойна столь высокой чести.

Первая среди журналистов

Вышло так, что в тот момент, когда пришла эта новость, я находился в довольно многочисленной компании коллег по перу. Никто из них не знал не только произведений, но даже фамилии нового лауреата. Что, в общем, неудивительно: в последние годы Алексиевич у издательств и книжной торговли, очень мягко говоря, не в чести.

Пришлось напомнить, что впервые Алексиевич «проснулась знаменитой» на заре перестройки, в 1985 году, когда появилась её впоследствии неоднократно инсценированная повесть «У войны не женское лицо», где она, по собственному признанию, старалась поломать мужскую монополию во взгляде на войну. В виде инсценировки она прошла по многим десяткам театров СССР, а потом и России. Потом появились «Последние свидетели» – уже детский взгляд на ту же войну. «Цинковые мальчики» – о погибших в Афганистане, «Зачарованные смертью» – о самоубийцах, «Чернобыльская молитва»... И совсем недавно – «Время секонд-хэнд».

Уже по самому выбору сюжетов видно, что Алексиевич – человек и писатель с активной, как принято говорить, гражданской позицией. Да ещё вдобавок по образованию – «чистый» журналист, работала в газетах «Припятская правда», «Маяк коммунизма» и прочих. Тут бы собратьям по перу и возрадоваться: всё-таки журналист ещё никогда не получал Нобелевской премии по литературе...

Но уж больно необычной оказалась формулировка Шведской Академии: «за её многоголосное творчество – памятник страданию и мужеству в наше время». Такие в решениях нобелевского ареопага встречаются не слишком часто. И уж слишком открыто говорит сама писательница о своём резко негативном отношении к нынешним и белорусским, и российским властям, о восхищении героями Майдана. А потому сложно в это раз не заподозрить Нобелевский комитет в ангажированности.

И всё же не станем подменять разговор по сути политической конъюнктурой и конспирологией, рассуждать о том, что произведения её — вообще не литература, а в лучшем случае посредственная журналистика («велик ли труд — цитатки собрать?») и прочем.

Так вот, о «не-литературе». Отчего-то никому из критиков не приходит в голову, что самоустранение автора из собственной книги – поступок, требующий немалого таланта и мужества. И что уже давно никто не называет «не-литературой», например, вошедшие в золотой фонд отечественной словесности книги Викентия Вересаева «Пушкин в жизни» и «Гоголь в жизни». А ведь там тоже автор как таковой отсутствует – одни цитаты. И творчество Алексиевич – последовательное и логичное развитие жанра, мастером которого был её учитель, Алесь Адамович. Называют его по-разному: «роман-оратория», «полифонический роман», «эпически-хоровая проза», «народ, сам о себе повествующий» и даже «традиция сверхлитературы».

А если не по душе разговор о жанрах, то не вспомнить ли слова другого великого русского писателя, на Нобелевскую премию, увы, никогда не выдвигавшегося? «Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и... убедитесь, что имеете дело с писателем!»

Простой человек без великой идеи

Легко так запросто произнести — «возьмите». Читать книги Алексиевич не просто трудно, а тяжело, страшно, порой просто невыносимо. Какой-то плохо понимаемый первородный ужас. Литература на разрыв сердца и аорты. Литература заживо содранной кожи и щедро посыпаемой на её место соли.

«Сгорела вся улица. Сгорели бабушки и дедушки и много маленьких детей, потому что они не убежали вместе со всеми, думали — их не тронут. Идёшь — лежит чёрный труп, значит, старый человек сгорел. А увидишь издали что-то маленькое, розовое, значит, ребёнок. Они лежали на углях розовые…» Или: «Когда мы брали пленных, приводили в отряд... Их не расстреливали, слишком легкая смерть для них, мы закалывали их, как свиней, шомполами, резали по кусочкам. Я ходила на это смотреть... Ждала! Долго ждала того момента, когда от боли у них начнут лопаться глаза...».

Сегодняшний человек читает всё меньше, а если и читает, то с возможно меньшими мозговыми и нервными затратами. Про такое не прочтёшь мельком, без отрыва от смартфона и телевизора. Вот и не жалуют новую лауреатку озабоченные единственно прибылью издатели.

Слышишь то и дело о решении Нобелевского комитета, что это не литература, а чистая политика. Между тем сама Алексиевич говорит, что она – писатель, а не политик, и её интересует прежде всего человек. Простой человек, которому просто хочется жить, «...без великой идеи. Такого никогда не было в русской жизни, этого не знает и русская литература. В общем-то, мы военные люди. Или воевали, или готовились к войне. Никогда не жили иначе. Отсюда военная психология. И в мирной жизни всё было по-военному...» А если так, то какой силой и каким мужеством надо обладать, чтобы восстать против этой психологии, против такого уклада?

И человек страдающий — а страдают люди, увы, одинаково — без различия политических убеждений. Человек во взаимодействии, в борьбе со злом, которое становится всё более привычным, даже банальным. Помните, из «Цинковых мальчиков»: «Думать было некогда. Нам же по 18-20 лет! К чужой смерти я привык, а своей боялся. Видел, как от человека в одну секунду ничего не остаётся, словно его совсем не было. И в пустом гробу отправляли на родину парадную форму. Чужой земли насыплют, чтобы нужный вес был… Хотелось жить… Никогда так не хотелось жить, как там».

О Великой Отечественной войне Алексиевич пишет, что там, по крайней мене, всё было ясно – где свои, где чужие. А вот погибавших в Чечне солдат она вспоминает совсем по-другому: «За что умер в страшных мучениях совсем молодой мальчишка, вчерашний школьник? За то, чтобы у Абрамовича стало ещё больше нефти?»

Вряд ли после Нобелевской премии её книги станут менее «колючими» и трудными. Настоящий писатель всегда неудобен, нередко для своей же собственной родины. Как Солженицын и Пастернак. Как Орхан Памук.

«А вы зайдите лет через двести – там поговорим!» – сказал как-то одному из своих оппонентов Маяковский. Может быть, и так.