Образ каждого композитора-классика «застревает» в головах студентов-музыкантов в определённом визуальном воплощении. Например, Модест Мусоргский многим запомнился полубезумным пьяницей с растрёпанными волосами, а отец русской оперы Михаил Глинка – серьёзным мужчиной с испанской бородкой и почему-то в турецкой феске. Такие портреты великих висят в Московской консерватории, они же напечатаны во многих учебниках. Александра Глазунова обычно изображают гладковыбритым джентльменом с округлым животом, в пенсне и с часами на цепочке. Он скорее похож на администратора или на заседателя какой-то комиссии, но никак не на композитора. Объяснение этому довольно простое – Глазунова писали в основном после того, как он занял важный пост директора Московской консерватории, коим оставался на протяжении 30 лет.

Перебирая материалы о Глазунове и постоянно натыкаясь то на вышеупомянутые изображения, то на его тёзку по фамилии художника Илью Глазунова, я наконец увидела замечательный портрет творческой натуры со смятенным взглядом кисти Репина. Портрет датируется 1887 годом, когда 22-летний Глазунов уже давно выбрал свой творческий путь. На этом месте мы приостановимся и прокрутим историю на пару десятилетий назад.

Саша Глазунов родился в интеллигентной семье. Отец-книгоиздатель содержал семью в полном достатке. Мама была пианисткой, и в доме всегда с радушием принимали творческих людей. 

Родители быстро поняли, что их первенец очень одарён, и наняли ему лучших преподавателей. Когда мальчик вырос, он тем не менее получил формальное образование во Втором петербургском реальном училище, по окончании которого посещал как вольнослушатель Санкт-Петербургский университет. Однако занятия музыкой не прекращались. Уже в 14 лет Глазунов был представлен руководителю «Могучей кучки» Милию Балакиреву, который незамедлительно рекомендовал его мэтру – Николаю Римскому-Корсакову.

Конечно, Глазунову повезло, что его родители смогли оплатить уроки столь выдающегося мастера, как Римский-Корсаков. Но и результаты были поразительными: за полтора года юноша не только прошёл основы композиции, но и весь курс теории музыки, на изучение которого у рядовых студентов обычно уходит 5–7 лет как минимум. Уже в 16 лет Глазунов написал своё первое серьёзное сочинение – Первую симфонию, которая с успехом была исполнена под управлением Балакирева. Ничего особенного, кстати, в этом не было: люди в XIX веке взрослели гораздо раньше, и творчески в том числе. Достаточно вспомнить, что примерно в том же возрасте Рахманинов создал свой Первый концерт для фортепиано с оркестром, а Мендельсон – знаменитую увертюру «Сон в летнюю ночь».

Неудивительно, что творчеством Глазунова вскоре заинтересовался известный меценат и покровитель искусств Митрофан Беляев. Он организовал за границей исполнение Первой симфонии. Её услышал сам Ференц Лист, который лично поздравил начинающего композитора. Вскоре Глазунов стал членом престижного Беляевского кружка, в который входилии его учитель Римский-Корсаков, Лядов, Блуменфельд и другие музыканты. Сильные мира сего взяли одарённого юношу под свое крыло.

Возвратимся опять в 1887 год, когда Репин написал этот поистине гениальный портрет. Именно тогда, буквально «средь шумного бала», умирает гениальный Порфирий Бородин, оставив неоконченными Третью симфонию и оперу «Князь Игорь». За их окончание и оркестровку берутся учитель и ученик, ставшие коллегами, – Римский-Корсаков и Глазунов.

Во многом благодаря феноменальной памяти Александра Константиновича были восстановлены многие фрагменты оперы, которые Бородин не успел записать. Зато успел сыграть своим коллегам – этого оказалось достаточно для Глазунова, который восстановил услышанные однажды фрагменты оперы! Потрясающий талант мультиинструменталиста и оркестровщика раскрылся, когда пришлось воссоздавать оркестровку симфонии – вместе с учителем они «склеивали» найденные в архиве отрывки, которые Бородин успел лишь наметить.

Последнее десятилетие XIX века Глазунов активно сочиняет: несколько симфоний, камерные произведения и несколько балетов, которые ставит знаменитый французский балетмейстер Морис Петипа. Самый известный из них – «Раймонда», отрывки из которого на слуху даже у тех, кто никогда не бывал в музыкальном театре.

Как дирижёр он пользовался непререкаемым авторитетом у музыкантов. Глазунов разговаривал исключительно тихим голосом – ему не приходилось подавлять оркестрантов «авторитетом». Он знал про оркестр практически всё, к тому же умел играть почти на всех инструментах. Как-то один из оркестровых валторнистов пожаловался, что данный пассаж невозможно воспроизвести, и тогда Александр Константинович подошёл и сыграл его без запинок.

С 1899 года начинается новый период в жизни Глазунова. Он получил место профессора Петербургской консерватории – звание очень престижное, особенно для человека, который сам консерватории не окончил, правда, уровень его знаний был очень высоким. После революции 1905 года за поддержку революционно настроенных студентов из консерватории был уволен любимый учитель – Римский-Корсаков. И уже через несколько дней верный ему ученик дирижировал оперой «Кащей Бессмертный» – эта опера Римского-Корсакова, насыщенная откровенной социальной сатирой, выразила настрой протестующих.

Дело кончилось стихийным митингом студентов и профессоров, в числе которых был, конечно, и Глазунов. Александр Константинович вспоминал: «Я тогда рисковал быть выселенным из Петербурга, но тем не менее я согласился на это». Вообще он был очень принципиальным и бесстрашным человеком и всегда прямо выражал то, что думал.

Глазунов вместе с Лядовым покинул стены консерватории. Однако вскоре их попросили вернуться, а Глазунова избрали директором. Это были золотые годы для Санкт-Петербургской консерватории. В новом директоре совмещались несколько очень редких вещей: настоящий талант и принципиальность, административная хватка и человечность. Правда, на посту директора творческая активность Глазунова заметно упала. Он был очень ответственным человеком и не только привёл административные дела в полный порядок, но и реорганизовал учебную структуру. Например, при нём появились оперная студия и студенческий оркестр, не говоря уже о том, что он взял под личный контроль учебные успехи каждого студента.

После Октябрьской Революции дворянин Глазунов продолжал оставаться своём посту. Помимо того, что он был идеальным педагогом и директором, причин этому несколько. В частности та, что его обожали студенты: он не только поддерживал протестующих, но и нередко раздавал самым бедным свою зарплату. Во-вторых, ему удалось найти общий язык с наркомом просвещения Луначарским, который покровительствовал талантливым людям и прекрасно понимал, что престиж новой страны необходимо подкреплять и статусом великой культурной державы.

Глазунову удалось найти консенсус с новым режимом и сохранить за консерваторией престижный статус. Он выступал как дирижёр и на фабриках, и в клубах – «нёс культуру в массы». В начале 1920-х ему даже было присвоено звание народного артиста.

Однако не стоит забывать, что Глазунов всю жизнь оставался верным последователем Римского-Корсакова. Все «новые веяния» были ему категорически не близки. В начале 1920-х годов, когда венский композитор Арнольд Шенберг изобретает новый метод 12-тоновой композиции – додекафонию, когда Стравинский, Прокофьев и Скрябин уже вовсю «возмущают» академистов, Глазунов упорно стоит на традициях тональной музыки. Учебник гармонии Римского-Корсакова был для него Библией, тогда как для более молодого поколения это было не так. Человек принципиальный, он не мог идти на компромисс, принимая те реформы, которых жаждала более молодая профессура и студенты консерватории.

Поэтому когда в 1928 году Глазунова пригласили на композиторский конкурс в Вену, он принял решение не возвращаться в СССР. Тут было ещё одно обстоятельство – его жена и приёмная дочь-пианистка не хотели возвращаться в СССР. И они поехали в Париж, где Глазунов снова встретился с Рахманиновым, Черепниным, Метнером, Гречаниновым, Шаляпиным. 

Начинается третий период его жизни – словно вернулось прошлое. Нет больше административной волокиты, нет огромной ответственности и необходимости отвечать за главный музыкальный вуз страны, не надо договариваться о политкорректности с Советской властью. К нему вернулось вдохновение, он снова начал сочинять. Глазунов даже немного отступил от своего академизма: под впечатлением от оркестра национальной гвардии в Париже даже ввёл саксофон в качестве солирующего инструмента в симфонический оркестр.

Глазунов умер в Париже в 1936 году. А в начале 1970-х его прах был перевезён в Ленинград и торжественно захоронен в Александро-Невской Лавре на Тихвинском кладбище.

Как это случилась – история не менее захватывающая, чем невольная эмиграция композитора. Советский посол во Франции Пётр Абрасимов узнал от одного эмигранта, что неподалёку от Парижа, на маленьком кладбище в городе Нейи, похоронен автор бессмертной «Раймонды». «Мы разыскали небольшой мраморный крест и плиту "Александр Глазунов", – пишет Абрасимов. – Ни венков, ни цветов – запустение; русское имя среди сотен французских. Сердце моё сжалось…» Вскоре «улицы Ленинграда были заполнены тысячами почитателей великого композитора. Репродукторы, установленные по ходу следования кортежа, транслировали музыку Глазунова. Могила его превратилась в громадный холм из цветов – столько венков принесли ленинградцы». Таким образом, останки великого русского композитора покоятся теперь в России. 

Именем Глазунова назван Малый зал Санкт-Петербургской консерватории, архив его партитур хранится в Париже, а институт, занимающийся исследованием творчества, находится в Мюнхене. У Глазунова была счастливая судьба. И может быть, когда виток музыкальной истории снова вернёт в моду тональную музыку, его сочинения получат более широкое распространение не только в России, но и в мире. Потому что музыка Глазунова – идеально-гармоничная, светлая и радостная, и её несомненно надо слушать не один раз.