В. Борисов-Мусатов. Прогулка при закате. 1903

Младший брат последнего главнокомандующего Белой армией Николай Врангель не имел никакого отношения ни к борьбе с большевиками, ни вообще к военному делу. Он умер в 1915-м, поэтому не застал ни Революции, ни Гражданской войны. А известен он своим огромным вкладом в дело сохранения памяти об умиравшей и без всяких революций дворянской России…

Говорили, что барон Николай Николаевич Врангель – а для ближних просто Кока – был похож на Евгения Онегина. «Статный, с горящими, тёмными глазами, увлечённый всем, что есть красивого, обладающий поразительной эрудицией и памятью», – писал о нём известный критик, публицист и автор многих не устаревших до сих пор книг Георгий Лукомский. Да ещё модный, в духе дня, поблёскивавший в глазу монокль. И подобающий золотой петербургской молодёжи богемно-тусовочный образ жизни – тройки, дамы, шампанское, белые ночи, поездки на острова...

Когда Врангель без малого сто лет назад, 28 июня 1915 года, умер от шальной, случайно подхваченной в прифронтовой Варшаве желтухи, близкие были просто потрясены («А когда он, собственно, работал?») масштабами сделанного им. Сотни статей, масса художественных проектов, едва ли не лучший в нашей истории историко-культурный журнал «Старые годы» (120 номеров за 10 лет).

Первая статья Врангеля о совсем забытом в ту пору арзамасском художнике Ступине вышла в 1906-м – том самом году, когда Врангель поступил на службу в императорский Эрмитаж. «Организовывал выставки и скандалы», – легко и иронично писал в собственной автобиографии младший брат будущего «чёрного барона», последнего главнокомандующего Белой армией...

Июнь 1915-го вообще оказался чёрным месяцем для российской культуры. 15 июня, сломленный смертями сына и зятя, как и военными неудачами русской армии, в Павловске умер замечательный русский поэт, президент Академии наук, великий князь Константин Константинович Романов.

А на самом исходе мая предыдущего, 1914-го, младший Врангель произнёс пророческие слова: «Мы стоим перед событиями, подобных которым свет не видал со времён переселения народов... Скоро всё, чем мы живём, покажется миру ненужным, наступит период варварства, который будет длиться десятилетиями».

«Сломаешь, но не согнёшь»

Род Врангелей – весьма древний, его корни восходят к незапамятному XIII веку. Frangas non flectes – «Сломаешь, но не согнёшь» – написано на его гербе. Род был знаменит своей многочисленностью, и к XVI веку он разделился аж на двадцать ветвей. После Северной войны более сорока его представителей поступили на службу к российским императорам и отличались по преимуществу по военной части, всё более роднясь с российским дворянством и русея.

Бравый и успешный служака, барон Егор Егорович Врангель, например, женился на правнучке Абрама Ганнибала, троюродной кузине Александра Сергеевича Пушкина Дарье Рауш фон Траубенберг. Сын его Николай соединял в себе ипостаси, казалось бы, несовместимые: преуспевающий делец, модный сочинитель, доктор философии... Но всю жизнь хотел он, как ни удивительно, быть коллекционером предметов старины и художественным критиком. Не сложилось. Но неосуществлённые мечты отца полностью осуществились в сыне.

Николай Врангель родился 135 лет назад на хуторе Головковка близ Чигирина под Киевом. Однако детские годы его прошли в изящном особняке, который чудом сохранился в Ростове-на-Дону. Особняк пережил немало невзгод, сегодня в нём планируется открыть музей Петра Врангеля. Идея хорошая, но отчего только Петра, а не, скажем, всего рода «русских» Врангелей?

Брат Николай, надо полагать, провёл в этом доме куда больше времени, чем учившийся в реальном училище старший брат. Николай был очень слаб здоровьем и получил сугубо домашнее образование. Из которого (читай: из непосредственного, «ручного», а не музейного общения с предметами искусства) и выросла его поразительная и исходившая, судя по сочинениям, более из сердца, нежели из ума, любовь к «родному пепелищу и отеческим гробам». Кстати, именно «гробам» была посвящена одна из последних и лучших его статей – «Забытые могилы» об удручающем состоянии русских кладбищ.

На счету искусствоведа Врангеля тоже немало достойных дел «во славу Отечества» (например, приобретение Эрмитажем «Мадонны Бенуа» кисти Леонардо да Винчи – во многом его заслуга). Но главной его любовью, без сомнения, была русская усадьба. Врангель был одним из первых, кто через полвека после указа о формальной (19 февраля 1861 года) её гибели сумел оценить старые и обречённые дворянские гнёзда как важнейший культурный феномен: перечитайте хотя бы «Помещичью Россию».

Немало прославленное ныне и погибшее в 30-е годы в буквальном смысле мученической смертью ОИРУ (Общество изучения русской усадьбы) прямо выросло и из трудов младшего Врангеля. При этом самое, вероятно, удивительное состоит в том, что он любил своё Отечество совсем не с закрытыми глазами. «Нигде не гибнет столько произведений искусства, как в России. Последние остатки былой красоты исчезают бесследно, и никто не поддержит того, что некогда составляло предмет восхищения современников». Этот горький лейтмотив – не из последних в его творчестве.

«Суворов» из Эрмитажа

Автобиография младшего Врангеля написана легко, изящно и иронично, но не оставляет ощущение, что он втайне сознавал: жизни ему отпущено всего-то ничего. Смолоду знавший его Александр Бенуа писал впоследствии: «Первое время Кока Врангель пугал меня чрезмерным натиском. Он относился к человеку, который был ему нужен, как к крепости, имеющей быть взятой в кратчайший срок. Он штурмовал людей на суворовский лад».

Одной из самых блистательных таких побед стал августейший историк и главный либерал романовского семейства великий князь Николай Михайлович, к чьим монументальнейшим «Русским портретам» Врангель написал немало статей. Но главным продуктом их совместного творчества стала открывшаяся 6 марта 1905 года легендарная ныне Таврическая (по имени Таврического дворца, а официально «Историко-художественная выставка русских портретов») портретная выставка. Без малого три тысячи портретов в основном из старых помещичьих усадеб – сколько из них уцелели за людоедский двадцатый век?

Их младший Врангель старательно объезжал год за годом, часто отыскивая в старых комнатах и анфиладах настоящие сокровища – как, к примеру, рукописный дневник «девицы Налётовой» образца 1813 года, обнаруженный им через сто лет после написания. И если с появлением «Истории...» Карамзина вся Россия открыла свою историю в «чтении», то с Таврической выставкой она же открыла своих героев «в портрете». И мало кто вспоминал первую портретную выставку в залах Академии художеств, которую на свой страх и риск организовал абсолютно никому не ведомый тогда 21-летний Врангель.

Через десять лет брошенное в почву зерно проросло ещё одной грандиозной экспозицией, посвящённой столетию первого русского гения – «Ломоносов и Елизаветинское время». Славы «Таврической» выставки она, правда, не затмила, но, в самом деле, сколько русских сокровищ смогли бы ещё открыть Врангель и его команда, не накрой её сначала мировая бойня, а потом и вал русской смуты?

Николаю Николаевичу Врангелю, как оказалось в дальнейшем, по-своему повезло. И тот, и другой смуты этой не увидели. Врангель ужасался тому, что творилось в сравнительно спокойном по сравнению с годами второй русской революцией 1905-м. Мог ли он даже в самом кошмарном сне увидеть времена, когда количество уцелевших в большей или меньшей неизменности усадеб можно будет пересчитать по пальцам?

Не повезло Врангелю куда в большей степени. Фамилия его стала ассоциироваться по преимуществу со старшим братом, а та часть Никольского кладбища, на которой находилась его могила, была в конце 1950-х срезана «для улучшения дорожного движения». Знак, установленный уже в нынешнем веке петербургскими хранителями его памяти, увы, не более чем ложная гробница…