Дом по адресу Лаврушинский переулок, 17, где Борис Пастернак жил с конца 1930-х годов, находится прямо напротив Третьяковской галереи. Неподалёку, на Пятницкой, когда-то жили родители близкого друга нашей семьи. Их соседкой по площадке была девушка, в которую без памяти влюбился мой дед. С моим дедом-композитором тот самый друг семьи познакомился через десять лет, поступив учиться на композиторский факультет Московской консерватории. Завершая цепочку случайных совпадений, дедушка был учеником Генриха Нейгауза, близкого друга Пастернака. Рассказы о Пастернаке я слышала с детства.

Его присутствие, судя по всему, вызывало священный трепет у всех учеников Нейгауза, возможно, поэтому дедушкины воспоминания о нём были всегда невероятно яркими и живыми. Нередко поэт приходил к великому пианисту, где уже собрались ученики, и читал свои стихи... Даже тот факт, что Пастернак увёл у Нейгауза жену Зинаиду, по сути, никак не отразились на их дружбе.

До середины 1930-х годов длился короткий период «официального признания» творчества Пастернака — он даже написал несколько восторженных стихотворений, посвящённых Сталину. После окончания Великой Отечественной войны Пастернак взялся за роман, который небезосновательно считал вершиной своего прозаического творчества. Окончив роман, Пастернак заработал себе врагов повсюду — и на государственном уровне, и среди коллег.

«Пастернака не читал, но осуждаю» — те или иные разновидности этой фразы, якобы произнесённой третьеразрядным литератором Софроновым, прозвучали на заседании правления Союза писателей СССР, когда рассматривалось дело Бориса Пастернака в связи с выходом в свет «Доктора Живаго».

Роман, который Пастернак считал делом всей жизни и который он писал целых десять лет, был не просто принят с восторгом на Западе, но и более того, 23 октября 1958 года Борису Пастернаку была присуждена Нобелевская премия с формулировкой «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа».

Несмотря на официально наступивший период в жизни страны под оптимистическим названием «оттепель», Никита Сергеевич Хрущёв и его окружение восприняли это событие с негодованием. Октябрьская революция всё ещё оставалась своего рода святыней, о которой можно было говорить лишь с преклонением.

Озлобленность окружающих была вполне оправдана: после того как роман не был принят к публикации несколькими крупными советскими журналами, Пастернак незамедлительно передал машинописные копии нескольким западным издателям. «Быстрее» всех оказался итальянец Джанджакомо Фельтринелли, который уже в 1957 году выпустил роман на итальянском языке. И хотя тираж был небольшим, новость о взбунтовавшемся писателе быстро стала известна в узких писательских, а затем и правительственных кругах.

Из-за развернувшейся в СССР травли Пастернак вынужден был отказаться от получения премии. Конечно, он не устоял и написал стих, который так и называется — «Нобелевская премия», скорее поучительного толка:

Ему публично «ответил» общепризнанный поэт и друг всех детей СССР Сергей Михалков:

Конечно, Пастернак не мог не знать, что его роман будет воспринят, мягко говоря, неоднозначно. Как пишет в воспоминаниях его сын Евгений, уже в 1948 году, то есть за семь лет до окончания романа, был уничтожен тираж его сборника с несколькими стихами из «Доктора Живаго», которые вызвали «особенное раздражение» у секретаря правления Союза писателей А. А. Фадеева: «В 1949 году широко ходили слухи об аресте Пастернака, из Ленинграда звонили встревоженные этим Ольга Берггольц и Анна Ахматова». К счастью, Пастернака не посадили — видимо, боялись международного скандала.

Не так давно Центральное разведывательное управление США частично рассекретило документы о том, как велась пропагандистская антисоветская работа на Западе. Оказалось, что и «Доктор Живаго», помимо воли и вне ведения автора, стал тем живцом, на которого можно было поймать огромное количество сомневающихся в достоинствах советской системы. И, естественно, ЦРУ воспользовалось этой возможностью.

С 1958 по 1991 год в странах Восточного блока было распространено около десяти миллионов изданий. В 1965-м книга была экранизирована в США, фильм получил пять премий «Оскар».

Как только книга с лёгкой руки Фельтринелли попала в «советский» отдел ЦРУ, там выпустили внутреннюю директиву. Согласно ей книга имела огромную пропагандистскую ценность «не только благодаря её важному содержанию и свойству побуждать к размышлениям, но и благодаря обстоятельствам её издания: у нас есть шанс заставить советских граждан призадуматься, что не в порядке с их правительством, если литературный шедевр человека, который слывёт величайшим из ныне живущих русских писателей, не могут достать, чтобы прочесть на языке оригинала, его собственные соотечественники на его собственной родине».

Чтобы представить книгу на Нобелевскую премию, надо было предъявить комиссии издание на родном языке. Невероятными ухищрениями, возможно, при помощи британской разведки, рукопись на русском достали и издали в Гааге, при этом на обложке невозмутимо красовалось название всё того же миланского издательства. Каким образом ЦРУ надавило на нобелевский комитет, неизвестно. Участие разведывательного управления в присуждении нобелевки книге Пастернака подтверждает и влиятельная испанская газета ABC, которая связывает с этой историей одного из тогдашних членов шведской академии Дага Хаммаршельда, занимавшего также и пост Генерального секретаря ООН.

Однако «заставить советских граждан призадуматься» ЦРУ удалось не в полной мере. Только из-за одной, пусть и очень хорошей, книги железный занавес не пал, и большинство советских людей даже не заметили титанических усилий американской контрпропаганды. Декадой позже подобная история произошла с А. И. Солженицыным, которому в 1970 году была присуждена Нобелевская премия «за нравственную силу, почерпнутую в традиции великой русской литературы».

Так же как и Пастернак, он отказался от премии, опасаясь, что на родине ему после этого придётся несладко. Однако травля всё равно началась — были конфискованы рукописи, а опубликованный в Париже «Архипелаг ГУЛАГ» вошёл в список запрещённой в СССР литературы. В конце концов писателя обвинили в измене родине, отобрали паспорт и выслали из страны. Когда бояться уже было нечего, в 1974 году, он всё-таки получил заслуженную премию. 9 декабря 1989 года была восстановлена справедливость и в отношении «Доктора Живаго» — в Стокгольме нобелевский диплом и медаль были вручены сыну писателя Евгению Пастернаку.

Один знакомый нашей семьи во времена застоя зарабатывал опасным, но очень интересным делом: на своём печатном станке он делал копии и переплетал небольшие партии нелегальной литературы. Его маленький самиздат во времена перестройки развился в небольшой книжный бизнес, который, впрочем, вскоре закрылся.

Среди книг, которые можно было увидеть у него дома, был, конечно, и «Доктор Живаго», который вплоть до перестройки оставался запрещённым. После того как рухнул Советский Союз и прошли смутные девяностые, пожалуй, уже никакого интереса к роману Пастернака ЦРУ не испытывало. Однако, начиная с нового тысячелетия, к «Доктору Живаго» открылся интерес массмедиа. Британский мини-сериал 2002 года с Кирой Найтли и российский сериал 2006 года, в котором снялись представители отечественной актёрской элиты, несколько одноимённых мюзиклов и множество театральных постановок подтвердили, что роман Пастернака оказался очень удачным коммерческим проектом. Если бы Борис Леонидович жил на полвека позже, то наверняка мог бы стать очень успешным писателем и киносценаристом. Может быть, он бы даже получил приглашение переехать в Голливуд...

Но, к счастью, он жил именно в своё время и успел написать множество необъяснимо прекрасных и вдохновенных стихов, от которых захватывает дыхание. По крайней мере у русских, а это уже немало.