Карл Рафаэлевич Великий — так называл Карла Павловича Брюллова — слегка иронизируя, но по большей части всерьёз — немало претерпевший от жизни и судьбы Тарас Шевченко.

Почему Рафаэлевич — понятно: Брюллов в первые свои итальянские годы с немалым успехом копировал ватиканские фрески великого художника. А вот Великий... Помнится, ещё в начале прошлого века Брюллова было очень даже модно ругать без милости, обзывая чуть ли не главным убийцей русской живописи, — в этом немало преуспел, в частности, очень знаменитый и тогда, и сейчас Александр Николаевич Бенуа.

Упрёки в отношении именно русской живописи со стороны Бенуа выглядели довольно странно: и он, и Карл Брюллов были прямыми потомками выходцев из Европы. Оба рода произвели целые династии исключительно высокоодарённых в художественном отношении людей — вот только большая часть потомков Брюлловых, в отличие от представителей фамилии Бенуа, сгинула в лагерях и застенках.

Дальний предок Брюллова, гугенот Bruleau, бежал в конце XVII века из Франции в Германию, а прадед художника Brullo, уже вполне онемечившийся, переехал в Россию, будучи приглашён на работу на Императорский фарфоровый завод. Позже русский художник Брюллов (окончание «ов» Карл и его старший брат Александр получили при первом отъезде их в Италию в 1822 году), для окружающего простонародья — Брылов, а для самых-самых близких — просто Бришка, станет вполне итальянцем и будет похоронен на римском кладбище Монте-Тестаччо. Почти как в детской считалке: «Папа — турок, мама — грек, сам я — русский человек»...

В смысле выпавших на его долю лавров и почестей Брюллов действительно был баловнем судьбы. Ничего подобного доселе не знавал ни один русский художник. «И стал „Последний день Помпеи“ русской кисти первый день!» — Баратынский тут ещё, пожалуй, поскромничал. Тот же Бенуа, не отрицавший, кстати, громадности дарования Брюллова, совершенно справедливо писал о том, что именно эта картина впервые стала фактом общественной жизни.

Сегодня большинству из тех, кто приходит посмотреть на это грандиозное полотно в залы Русского музея, наверняка кажутся странными те поистине не знавшие границ похвалы (а потом — упрёки), которыми её осыпали знатоки разных поколений. Академизм? Романтизм? Их смесь? Чрезмерная оперность композиции?

Но, помилуйте, даже если так, кого это сейчас волнует? Посмотрите, сколько народу собирается возле неё в залах Русского музея и в наши дни. Да и выходит, что все великие русские живописцы, учившиеся у ученика Брюллова Павла Чистякова, доводятся ему в некотором роде «внуками».

О том, в каком направлении развивался его талант, Брюллов сказал — вполне ясно — учившемуся у него Павлу Федотову: «Вы меня опередили...» Потом — повторил эскизом одной из последних своих картин — «Политической демонстрации в Риме».

Кстати, Брюллов, мягко говоря, недолюбливал Николая I и так и не написал его портрета — хотя намекали ему не раз. Но Карл Павлович был велик не только в таланте, но и в характере, в норове, в строптивости — тоже.

Похоже, он хорошо знал стихотворение Пушкина «Поэту» («Поэт! Не дорожи любовию народной...») и действовал сообразно с ним. Но, увы, уже «сговоренный» портрет великого поэта так и не успел написать... И до конца жизни не мог простить себе, что не отдал ему уже проданный кому-то рисунок из турецкой жизни, который при последней встрече просил у него Пушкин. 

Вообще заказные портреты Брюллов терпеть не мог, портрет Жуковского, написанный для выкупа из неволи Тараса Шевченко, — одно из немногих исключений, весьма красноречиво характеризующих и чисто человеческие качества художника.

Славословий в свой адрес Брюллов по жизни наслушался в избытке. Но откуда тогда этот написанный в последние годы жизни страшный, трагический автопортрет — автопортрет «с рукой», как его часто называют, — один из лучших в русской живописи? Вообще Брюллов за заслуги перед портретным жанром был бы достоин специального памятника где-нибудь перед Национальной портретной галереей России — если таковая всё-таки в ней появится. Как русскую живопись можно представить без портрета той же уходящей с бала Самойловой, переводчика «Фауста» Струговщикова, братьев Кукольников, юного Алексея Толстого с ружьём и собакой?

Сопоставьте этот автопортрет с портретом Брюллова — этакого баловня жизни, представителя «золотой молодёжи» — написанным в Москве Василием Тропининым. Тропинин, сам блестящий портретист («В Москве портретов не пишу, до Василия Андреевича мне далеко, а вторым быть не хочу!» — полушутя, полусерьёзно говорил Брюллов), в этом случае, похоже, «схватил» лишь внешнюю оболочку...

Отчего сам Брюллов сравнивал свою жизнь со свечой, подожжённой сразу с двух сторон, да ещё вдобавок державшейся раскалёнными щипцами? Мало кто помнит о том, что до семи лет маленький Карл был прикованным к постели инвалидом. Что когда-то очень строгий отец (художник потом вспомнит, что поцеловал он его раз в жизни — при отъезде в Италию) так двинул сыну в ухо, что тот оглох на него на всю жизнь. А ещё строгий родитель не давал ему есть до тех пор, пока он не нарисует раз и навсегда установленное количество лошадок.

А ведь Брюллову ещё сильно повезло: в его времена не было ни фотографии, ни жёлтой прессы. А в жизни его хватало скандальных подробностей: и измена жены, и самоубийство юной натурщицы от любви к художнику, и связь самого Брюллова с представительницей одного из знатнейших семейств страны... О своём состоянии Брюллов как-то написал: «Душа, без души парной, ни цели, ни смысла не имеет».

Представители брюлловской фамилии — как свидетельствует их родословная — до 1917 года обычно проживали на земле долгий век. Исключения — лишь младший брат Карла Иван, едва ли не самый даровитый из четырёх братьев, сгоревший в неполные двадцать от чахотки. Да и сам Карл Павлович умер в пятьдесят два года — в июне 1852-го. Через четыре месяца после Гоголя, через два — после Жуковского. Обоих он знал, с обоими дружил. И грустнее всего то, что на надгробном памятнике художника нет надписей ни по-французски, ни по-немецки, ни по-русски, ни даже по-итальянски. Одна лишь классическая, но давно мёртвая латынь.

Символ? Кто знает...