29 марта в Русском центре Морской библиотеки прошёл вечер памяти «Верещагин и Севастополь», посвящённый 110-летию со дня гибели легендарного художника-баталиста.

Перед входом в аудиторию Русского центра гостей встретила выставка репродукций картин Василия Верещагина, находящихся в редком фонде Морской библиотеки.

Вечер памяти провёл журналист Сергей Терентьевич Аксентьев, который изучает жизнь и творчество Василия Верещагина более пятнадцати лет. Для того чтобы немного познакомить аудиторию с художником, Сергей Терентьевич показал документальный фильм о живописцt. В этот вечер особое внимание рассказчика было акцентировано на крымском периоде в творчестве В. Верещагина:

«Крымская (Восточная) война застала одиннадцатилетнего Васю Верещагина в стенах Морского кадетского корпуса. В целях укрепления веры в непобедимость русского оружия кадетам вообще-то полагалось о ней знать немногое. "Нам раздали большие листы Синопской победы, — вспоминает Верещагин в одном из писем В. В. Стасову. — По мнению мелюзги-кадет, так тому и следовало быть: Нахимов или кто другой должны разбить турок, так что дальнейшие затруднения кампании, слегка доходившие до наших ушей, были малопонятны. Возможно ли, чтобы какие-то англичане и французы могли побеждать нас, русских?!"

От таких смутных познаний Севастополь долго казался ему "сказочно-геройским местом, в котором великаны перебрасывались громадными снарядами". Созданная пылким воображением кадета сказка манила, но мечта осуществилась лишь весной 1896 года, когда художник, направляясь по настоянию врачей в крымское имение Жуковского Магарач, посетил Севастополь.
Зная характер Верещагина, можно с уверенностью сказать, что поездка в Севастополь им была тщательно продумана, поскольку время своё он ценил. Возможно, художник намеревался, основательно изучив на местах бывших сражений Крымскую эпопею, создать цикл картин о героической обороне Севастополя, чтобы снять с себя обвинения в антипатриотичности полотен цикла "1812 год". С нашим городом его зримо и наглядно связывают сегодня три картины. Демонстрируется в Художественном музее им. М. П. Крошицкого, как правило, "Японка" — лучший образец из трёх идентичных полотен, два из которых находятся в музеях России. Знакомясь с художественным наследием Василия Васильевича Верещагина, убеждаешься, что и по сей день многое в его трагической судьбе остаётся нераскрытым. Пример этого — севастопольские этюды, посвящённые героической обороне Севастополя 1854–1855 годов…»

Верещагин — художник легендарной судьбы и славы. Для современников — и на родине, и в Европе — он не только выдающийся живописец, но и отчаянный революционер, порывающий с общепринятым в жизни и творчестве. Выдающийся талант и выдающаяся натура — быть может, как натура он даже значительнее и грандиознее, чем как талант. «Верещагин не просто только художник, а нечто большее», — записал Крамской после первого знакомства с его живописью и спустя несколько лет вновь заметил: «Несмотря на интерес его картинных собраний, сам автор во сто раз интереснее и поучительнее».

Это был человек эгоцентрического склада, откровенно позволявший себе в словах и поступках не считаться с окружением и обстановкой, неудобный в общении, резкий до надменности, изменчивый в настроениях, непредсказуемый в действиях, «человек экспромтов», как он сам однажды себя назвал. Натура нервная, импульсивная, необыкновенно активная и действенная, Верещагин всю жизнь провёл в разъездах. Для него как будто не существовало границ: он жил в Петербурге, Ташкенте, Мюнхене, Париже, в конце жизни — в Москве; предпринимал длительные путешествия — на Кавказ и в Туркестан, в Индию и Палестину, по Европе и России, на Филиппины и Кубу, в Америку и Японию. Как офицер он принимал участие во всех военных действиях, которые вела русская армия: в Средней Азии, на Балканах, в Японии. Это был человек громадной энергии, несокрушимой воли, незаурядной отваги и мужества, разнообразных умений, «бывалый человек», привычно и уверенно чувствовавший себя и за мольбертом, и в седле, и в походной палатке, и во фронтовом окопе.

Верещагин никогда не писал по заказу, не откликался на просьбы и увещевания, независимо то того, исходили ли они от властей, от критики или от публики.

А. Гусар,
Русский центр в Севастополе