RUS
EN

«Всезнающий змей»

 

«Всезнающий змей»

Ирина Лукьянова

Одни искренне считают Ходасевича гением, другие, так же искренне, – поэтом второго ряда. Но замерять гениальность и вписывать его в ряды – бессмысленное занятие: он всегда стоит в стороне, блестя очками, со взглядом внимательным и беспощадным, и, кажется, наблюдает за своими читателями и интерпретаторами так же скептически, как и за своими современниками и за самим собой.

Портрет Владислава Ходасевича кисти его племянницы Веры Ходасевич. Фрагмент. 1915 год \ Фото: предоставлено М. Золотаревым Владя Ходасевич с отцом. Начало 1890-х годов \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымФелициан Ходасевич, отец поэта, происходил из древнего литовского дворянского рода Масла-Ходасевичей, но сам дворянином не был и земель не имел. Мать, Софья Брафман, дочь Якова Брафмана, крещенного в православие еврея, воспитывалась в католическом пансионе и была крещена в католичество, в католичество крестили и маленького Владю. Дома у Ходасевичей говорили по-польски и по-русски. Отец начинал как художник, однако, вероятно, не отличался большим талантом. Со временем он оставил живопись и занялся фотографией: держал сначала в Туле, а потом в Москве фотографический салон, затем – магазин фотопринадлежностей.

Владислав Ходасевич был шестым и самым младшим ребенком в семье; первенец, Михаил, был старше его на 21 год. Мама старалась приобщить мальчика к польской культуре: «По утрам, после чаю, мать уводила меня в свою комнату. Там, над кроватью, висел золотой образ Божьей Матери Остробрамской. На полу лежал коврик. Став на колени, я по польски читал «Отче наш», потом «Богородице», потом «Верую». Потом мама рассказывала мне о Польше и иногда читала стихи. То было начало «Пана Тадеуша».

Трудно сказать, чувствовал ли себя Ходасевич поляком, евреем, русским – для него была важнее самоидентификация по культуре, а не по крови. Он мог напомнить о своем еврействе, слыша антисемитские высказывания; он переводил с польского, которым прекрасно владел, – но что для него была родина? «России – пасынок, а Польше – // Не знаю сам, кто Польше я. // Но: восемь томиков, не больше – // И в них вся родина моя». Восемь томиков, которые Ходасевич увез в эмиграцию, – это собрание сочинений Пушкина. Пасынок, апатрид, эмигрант – он везде чужой, кроме литературы.

Родился он очень слабым и едва не умер после рождения. Всю жизнь оставался худым и очень много болел. Биограф поэта Валерий Шубинский упоминает, что от малыша отказались несколько кормилиц – не жилец; взялась его кормить крестьянка Елена Кузина.

Москва. Третья мужская гимназия на Большой Лубянке \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымДва года перед гимназией он посещал частное училище Валицкой, где, по собственным словам, поражал учительниц прилежанием и добронравием. Именно в это время он всерьез увлекся чтением – особенно поэзией. С одним из своих любимых поэтов, Аполлоном Майковым, он даже увиделся летом 1896 года, когда гостил у дяди на даче, и даже прочитал ему наизусть его знаменитых «Ласточек». Два поэта, старый и будущий, серь­езно говорили о чем-то минут десять – но о чем, Ходасевич не запомнил. Мальчик и сам скоро начал писать стихи. Первое, написанное в 6-летнем возрасте, посвящалось старшей сестре:

Кого я больше всех люблю?
Ведь всякий знает – Женичку.

Затем настал черед подражательной лирики. Сам Ходасевич в своих воспоминаниях «Младенчество» говорит о «томных стихах», в которых «неизменно фигурировали такие поэтические вещи, как ночь, закат, облака, море (которого я никогда не видел) и тому подобное» и констатирует: «Моя «поэзия» явно носила оттенок салонный и бальный, сам же я казался себе томным, задумчивым и несчастным юношей, готовым умереть от любви и чахотки». Кроме того, он пытался писать драмы.

Осенью 1896 года Владислав начал учиться в Третьей московской гимназии. Преподаватели в гимназии были сильные, некоторые из них были серьезными литературоведами и поэтами. Гимназические годы – это и обильное чтение, и летние дачные балы, и первые влюбленности, и друзья. Одноклассником Ходасевича в гимназии был Александр Брюсов, брат поэта; с Брюсовым-старшим Ходасевич познакомился еще 11-летним мальчишкой.

Классом старше учился Виктор Гофман, поэт, который повлиял на становление Ходасевича как литератора. Стихотворец он был куда менее одаренный, но печататься начал раньше, еще в гимназии, к Брюсову был вхож как поэт, а не как товарищ младшего брата. Ходасевич вспоминал долгие разговоры с Гофманом, чтение стихов, своих и чужих: «Сколько говорено было в те часы! Ведь какие времена были! В те дни Бальмонт писал «Будем как Солнце», Брюсов – «Urbi et orbi». <…> Читали украдкой и дрожали от радости. Еще бы! Весна, солнце светит, так мало лет нам обоим, – а в этих стихах целое откровение».

Молодость

Владислав Ходасевич на даче Багриновских летом 1899 года. Подпись на обороте (сверху слева направо): &laquo;Сестра Оля, бонна Дора, Маша, на руках у нее сестра Катя, сестры Таня и Наташа, Петя Шепелев, Валя Ходасевич, Владя Ходасевич&raquo; \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымВ.Ф. Ходасевич в годы Гражданской войны. Около 1918&ndash;1921 годов \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымВ 1902 году, когда Владиславу было 16 лет и он учился в седьмом классе гимназии, его отец разорился. Старшие дети уже были взрослыми. Владю взял к себе в семью старший брат, Михаил, который в это время уже был известным московским адвокатом. Михаил относился к Владе как к своему ребенку – да, собственно, по возрасту вполне мог быть его отцом; Владю очень любила маленькая Валя, дочь Михаила.

В 1904 году – знаменательном для символизма: в этот год начал выходить брюсовский журнал «Весы» – Ходасевич окончил гимназию со сплошными четверками и тройкой по немецкому и поступил на юридический факультет Московского университета, где уже отучились его братья. В этом же году Ходасевич впервые получил приглашение к Брюсову на одну из его «сред». Вскоре он начал печататься, но не у Брюсова в «Весах», а у Сергея Соколова (псевдоним Сергей Кречетов) в альманахе «Гриф», «Грифом» же опубликован и его первый сборник стихов, «Молодость».

После первого курса он бросил юриспруденцию и два года оту­чился на историко-филологическом факультете. В 1907 году его отчислили за невнесение платы за обучение. Он восстанавливался два раза, его два раза отчисляли – словом, высшего образования он так и не получил. Да и университет в эти годы лихорадило из-за революционной бури, прокатившейся по стране.

Ходасевич некоторое время работал у брата Михаила секретарем, но вскоре стал зарабатывать литературными гонорарами. Он начинал как литературный критик и печатался уже с 1905 года – сначала в «Искусстве», потом в «Золотом руне», потом в «Перевале». Он дышал тяжелым, густым, насыщенным поэзией и мистикой воздухом Серебряного века. Сам он тоже увлекался символами, совпадениями, мистическими знаками. Однако лирика его пока мало предвещает будущего Ходасевича – «желто-серого, полуседого и всезнающего, как змея». Пока это очень обыкновенная подражательная лирика, ученичество у символистов. Сейчас в его стихах полным-полно повторов, темнот и мистических предчувствий («И будет долго, долго слышен // Во мгле последний – скорбный плач. // Я жду, я жду. Ко мне во мраке // Идет невидимый палач») и символистских двухчастных эпитетов через дефис: прозрачно-белые, розово-странные, холодно-весенний… Здесь пока совершенно неразличим его собственный поэтический голос – такие стихи мог бы написать в эти годы любой поэт среднего ряда. Но чем больше Ходасевич растет как поэт – тем меньше в его стихах пустозвонности и темноты, тем они строже, собранней, тем больше в них конкретики, точных деталей. Возможно, этому литературному взрослению способствовало и человеческое взросление Ходасевича, и первая серьезная драма в его жизни.

Неравный брак

Сергей Алексеевич Соколов (псевдоним Сергей Кречетов; 1878&ndash;1936), поэт-символист, основатель и главный редактор издательства символистов &laquo;Гриф&raquo; (1903&ndash;1914) \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымАнна Ивановна Чулкова (1886&ndash;1967), поэт, переводчик. Сестра писателя Г.И. Чулкова, жена В.Ф. Ходасевича \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымВ 1904 году Ходасевич познакомился с 17-летней красавицей Мариной Рындиной, а в следующем году женился на ней. Это был неравный брак: он – безденежный студент на иждивении брата, она – богатая наследница. Брат дал письменное согласие финансово содержать юного мужа, родители дали согласие на брак: и жених, и невеста еще не достигли совершеннолетия. На свадьбе Брюсов был посаженым отцом жениха, а Соколов – шафером. Вторая жена Ходасевича, Анна Чулкова, рассказывала со слов мужа, что Марина Рындина была большой причудницей: одевалась только в белое или черное, часто носила на шее ручного ужа вместо ожерелья; летом, когда молодые супруги жили в имении Марины, утром рано вставала и в одной рубашке и жемчужном ожерелье носилась на лошади по окрестностям: «И вот однажды, когда Владя сидел с книгой в комнате, выходящей на открытую террасу, раздался чудовищный топот, и в комнату Марина ввела свою любимую лошадь».

Ходасевича угнетала его финансовая зависимость. Литературные заработки были случайными, он пытался подзаработать картежной игрой, это ему тоже не особенно удавалось. Брак распался через два года: Марина Рындина ушла к Сергею Маковскому, будущему издателю «Аполлона», и обвенчалась с ним в 1911 году. Чтобы церковный развод и последующий брак Марины стал возможен, Ходасевич признал измену, придумав «Настеньку» (имя взял из «Белых ночей» Достоевского).

Может быть, именно пережитая драма придает его стихам и строгости, и лаконичности, и внутренней глубины:

Я рад, что страсть моя иссякла.
Смотрю с улыбкой из окна,
Как быстро ты проходишь мимо
По скользкой улице, одна.
Я рад, что дождь пошел сильнее
И что, в чужой подъезд зайдя,
Ты опрокинешь зонтик мокрый
И отряхнешься от дождя.

Молодость. Стихи 1907 года (М., &laquo;Гриф&raquo;, 1908) \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымПосле расставания с Мариной он жил один, пьянствовал, иногда голодал и много играл в карты. Литературно-художественный кружок с картежной игрой, литературные вечера у писателей и много поденной газетно-журнальной работы, переводы романов польских писателей – вот из чего, собственно, состояла повседневная жизнь Ходасевича в эти годы. А. Тимофеев в 1908 году посвятил молодому поэту статью, в которой оставил его портрет: «Тонкий. Сухой. Бледный. Пробор посредине головы. Лицо – серое, незначительное, изможденное. Только темные глаза играют умом, не глядят, а колют, сыплют ­раздражительной проницатель­ностью». И в стихах Ходасевича Тимофеев видит, как и в личности, две стихии, два начала: «серость, бесцветность, бесплотность – с одной стороны, и грациозно прозрачная глубина, кокетливо тонкая острота переживаний, то грустно смеющаяся, то нежно грустящая лирика – с другой стороны».

В 1911 году из-за болезни легких Ходасевич был вынужден сменить климат и уехал в Италию. Он договорился встретиться в Венеции с Евгенией Муратовой, женой искусствоведа Павла Муратова, в которую был влюблен (след этой влюбленности – в стихотворении 1910 года «Прогулка»: «Хорошо с улыбкой думать, // Что царевна (хоть не любит!) // Не забудет ночи лунной, // Ни меня, ни поцелуев – // Никогда!»). «Венеция – город разлук», – написал Ходасевич в очерке об Италии.

В сентябре 1911 года погибла его мать: лошадь понесла, пролетка, в которой ехала Софья Яковлевна, опрокинулась, пассажирка выпала и ударилась головой о фонарный столб. В ноябре умер отец. Этой осенью Ходасевич много думал о самоубийстве.

Счастливый домик

Может быть, от мрачных мыслей его спасла новая женитьба. Его избранницей стала Анна Ивановна Чулкова-Гренцион, сестра поэта Георгия Чулкова и бывшая жена Александра Брюсова. У нее был маленький сын от первого брака, Эдгар (Гарик), будущий актер Гаррик. Анна Чулкова поселилась вместе с Ходасевичем (обвенчались они только в 1913 году). Чулкова, «маленькая Хлоя» из его стихов, темноглазая красавица, добрая и терпеливая, нежно ухаживала за мужем, когда он болел, терпела его раздражительность и бессонницы. Это был надежный и теплый домашний союз со своей домашней мифологией: в этом доме очень любили мышей. Все началось с песенки о пяти пляшущих мышатах, которую Анна Ивановна пела сыну. ­Ходасевич называл жену «мышь-бараночник», из домашних историй о мышах выросла целая книжка мышиных стихов. Кажется, нигде больше мы не увидим Ходасевича таким нежным, таким сентиментальным, как в этих стихах.

Счастливый домик. Вторая книга стихов (М., &laquo;Альциона&raquo;, 1914) \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымВ самом начале семейной жизни они жили очень бедно. Но постепенно Ходасевич стал зарабатывать все больше. Основным источником денег были критические статьи и переводы – с польского и французского. Строгий критик, он находится в самой гуще литературной жизни, но ни к кому не примыкает, не входит ни в какие группы, не подписывает манифестов – он скорее внимательный наблюдатель и исследователь, чем участник литературного процесса. В критике он сух, сдержан и язвителен – разве что сухость и сдержанность изменяют ему, когда он говорит о Маяковском; знаменитая статья «Декольтированная лошадь», появившаяся уже в эмиграции, совершенно очевидно несправедлива, предвзята и написана, кажется, не чернилами, а кипящей ­желчью.

В 1914 году вышла в свет вторая книга стихов Ходасевича – «Счастливый домик». Здесь он конкретнее и строже, чем в первой книге. Здесь – и выше цитированные стихи о дожде, и стихи о царевне, и мышиные стихи, и заключающее книгу стихотворение «Рай», где речь идет об игрушечном магазине – чудесном теплом мире игрушек и зверушек:

Заяц лапкой бьет по барабану,
Бойко пляшут мыши впятером.
Этот мир любить не перестану,
Хорошо мне в сумраке земном!..

Лирический герой засыпает в ожидании, что ему приснится ангел златокрылый…

Идет декабрь 1913 года – на исходе последний мирный год. В сборнике уже есть тревожные ноты – стихотворение «Зима», написанное в том же декабре. Фабричные дымы уподоблены траурным перьям на катафалке, по тротуару бежит фонарщик – юркий бес, и заключается эта картина жутким образом скуки: «О скука, тощий пес, взывающий к луне! // Ты – ­ветер времени, свистящий в уши мне!»

Ветер времени

Сборник &laquo;Война в русской лирике&raquo;, составленный В.Ф. Ходасевичем (М., &laquo;Универсальная библиотека&raquo;, 1915) \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымТяжелая лира. Четвертая книга стихов (М.Пг., Госиздат, 1922) \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымКогда началась война, Ходасевич писал в одном из писем, что в Москве «мрачно, но честно» и что эта мрачная честность, когда даже в гости не ходят, как на Страстной, ему нравится. От воинской повинности Ходасевич был избавлен по состоянию здоровья. Многие ушли на фронт, в том числе друг Ходасевича – поэт Муни Киссин. Он служил санитарным чиновником. Бессмысленные будни войны и антисемитизм, с которым ему пришлось столкнуться в Варшаве, где он служил, совершенно расшатали его психику. Ходасевича все это глубоко ранило; известна его фраза о еврейских погромах в Польше: «мы, поляки, уже режем нас, евреев». Именно в эти годы он занимался переводами еврейских стихов – может быть, это своеобразная солидарность с Муни.

Ура-патриотизм военных лет внушал ему отвращение и тоску. «Муничка, здесь нечем дышать», – писал он Киссину. Известие о том, что Муни застрелился, привело Ходасевича в глубокое отчаяние. Анна Ивановна вспоминала: «У Влади опять начались бессонницы, общее нервное состояние, доводящее его до зрительных галлюцинаций, и, очевидно, и мои нервы были не совсем в порядке, так как однажды мы вместе видели Муню в своей квартире». Вскоре он заболел: оступился, неловко встал, отчего сместился один из позвонков. Врачи боялись туберкулеза позвоночника и требовали переезда в более мягкий климат. Ходасевич уехал в Крым. Поселился в Коктебеле, скоро перебрался со снятой квартиры на дачу к Волошину. Туберкулеза у него не оказалось, и в Крыму он почувствовал себя гораздо лучше. Вторая его поездка в Крым была омрачена фурункулезом, от которого Ходасевич тяжело страдал и позднее; нарыв на лице даже пришлось вскрывать.

Из Крыма он вернулся в закипающую революцией Мос­кву. Февральскую революцию встретил восторженно, по свидетельству Анны Ивановны. Октябрьским событиям в Мос­кве посвятил точные и страшные строчки:

Семь дней и семь ночей Москва металась
В огне, в бреду. Но грубый лекарь щедро
Пускал ей кровь – и, обессилев, к утру
Восьмого дня она очнулась. Люди
Повыползли из каменных подвалов
На улицы.

Люди похожи на крыс, опасливо выходящих после дождя на улицы, – люди идут узнать, живы ли знакомые. «И не кровью, // Но горькой желчью пахло это утро». Здесь мы слышим скорбный голос нового Ходасевича. И череда утрат, и мировое безумие войны, и революция дали страшный и мощный толчок его лирике. Он уже был сложившимся мастером, автором прекрасных стихов – но только сейчас его голос обретает трагическую мощь.

И ты, моя страна, и ты,
ее народ,
Умрешь и оживешь,
пройдя сквозь этот год, –
Затем, что мудрость нам
единая дана:
Всему живущему идти
путем зерна.

Петроград

Владислав Ходасевич и Самуил Киссин (Муни). Около 1906&ndash;1910 годов \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымБольшевизму он изначально сочувствовал. Поэту Борису Садовскому написал однажды: «Многое в большевизме мне глубоко по сердцу». Соблазна уезжать у него довольно долго не было. Он собирался честно работать в своей стране. Опасался, что в революционных бурях может погибнуть культура, и в одной из своих первых послереволюционных статей провозгласил лозунг «учить, учить и учить».

После революции Ходасевич жил трудно. Работал в третейском суде, затем в ТЕО – теат­ральном отделе, составлял репертуарные списки для театров. Пытался заработать, участвуя в создании и работе Книжной лавки писателей. Сотрудничал с Пролеткультом, где читал лекции о Пушкине. Затем, получив приглашение Горького участвовать во «Всемирной литературе», съездил в Пет­роград, где и встретил Горького впервые, занимался делами московского отделения «Всемирной литературы», работал в Книжной палате. Пережил уплотнение – превращение квартиры в коммуналку, переболел тяжелейшим фурункулезом весной 1920 года – жена по-прежнему нежно ухаживала за ним. Решил перебираться в Петроград, куда его звал Горький. Переезд совершился в ноябре 1920 года.

В январе 1921 года Ходасевичи с Гариком поселились в ДИСКе – Доме искусств на Мойке. В Пет­рограде было холодно и голодно, но «обдисков» – обитателей Дома искусств – слегка подкармливали. Со службой у Ходасевича не заладилось, паек был небольшим. Другие литераторы читали в день по нескольку лекций, за которые получали плату пайком, но еле живой после фурункулеза Ходасевич такой нагрузки не выдержал бы. Тем не менее в ДИСКе была литературная среда, и дышать в пустом, голодном, величественно-строгом городе ему было легче, чем в Москве. И здесь у него была возможность писать – и было желание писать. Стихи, созданные в голодном Петрограде, сложились в сборник «Тяжелая лира», куда вошли некоторые из лучших стихотворений Ходасевича: это и «Не матерью, но тульскою крестьянкой...», и «Пробочка», и «Перешагни, перескачи…», и «Ни жить, ни петь почти не стоит…». Часть из этих стихотворений была написана летом 1921 года в литераторской колонии под Порховом в Псковской губернии. Колония, устроенная Чуковским и Добужинским в имении князей Гагариных и соседней усадьбе Новосильцовых, в Холомках и Бельском Устье, нужна была для того, чтобы подкормить голодных петроградских литераторов и художников. Формально поездка считалась командировкой, и, чтобы оправдать ее, Ходасевич прочитал лекцию порховской молодежи и поприсутствовал на заседании местного наробраза, о чем оставил чрезвычайно ядовитые воспоминания (пожалуй, стоит сказать, что организатор колонии, Чуковский, за это лето прочитал в Порхове более 30 лекций). Пребывание в Бельском Устье было омрачено страшными новостями, пришедшими из Петрограда: известиями о смерти Блока и расстреле Гумилева. Ходасевич считал, что он был последним, кто видел Гумилева живым, когда зашел попрощаться перед отъездом; Гумилева арестовали через несколько часов после этой встречи.

«Тяжелая лира» кончается мрачной «Балладой»:
И в плавный, вращательный танец
Вся комната мерно идет,
И кто-то тяжелую лиру
Мне в руки сквозь ветер дает.
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие черные скалы
Стопы опирает – Орфей.

Владислав Ходасевич. Портрет работы Ю.П. Анненкова. 1921 год \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымВ испуганном литературном мире Петрограда Ходасевич сейчас был одной из самых крупных поэтических величин. Его выступления имели большой успех, его «Тяжелую лиру» прочитали внимательно, а собратья-поэты – ревниво. Но сам он все чаще задумывался об отъезде за границу. Жена уезжать не хотела.

В самом конце 1921 года Ходасевич влюбился в молодую поэтессу Нину Берберову – и ощущение молодости, влюбленности и счастья, кажется, совершенно его захватило. Анна Ивановна, у которой обнаружился туберкулез, в это время уехала из Петрограда в санаторий в Детское Село. Он жил счастливым холостяком, не расставался с Ниной – и ни разу не приехал к жене. Жена, вернувшись из санатория, поняла, что произошло. Следующие несколько месяцев превратились в сплошной кошмар, жесточайшую драму разрыва между людьми, давно и прочно приросшими друг к другу. Ходасевич, и так склонный к нервным расстройствам, устраивал дома тяжелые истерики, писал жене неприятные письма, и только присутствие Нины, кажется, могло привести его в чувство. Он уехал от жены в Мос­кву, в командировку (на самом деле – хлопотать о заграничных паспортах для себя и Нины) – выносить присутствие друг друга было невозможно. В мае они решили расстаться. В июне Ходасевич и Берберова тайком уехали за границу, Анна Ивановна узнала об этом уже после его отъезда и выплакала все глаза.

Эмиграция

«Быть вместе и уцелеть», – повторял Ходасевич Нине Берберовой. Конечно, причина отъезда была не только в том, чтобы окончательно порвать с женой. Были причины и более сложные: закончилась большая литературная эпоха, а вместе с ней закончилась и прежняя жизнь. Ходасевич чувствовал в себе разбуженную литературную мощь, большую поэтическую силу – а ей нужна была свобода, новизна впечатлений, погруженность в европейскую культурную жизнь – а культурные связи с Европой в последние несколько лет совершенно оборвались. Литературное пространство в России меняло очертания и начинало схлопываться. Ходасевич понял это одним из первых. Кроме того, судя по некоторым его обмолвкам, начинающийся нэп раздражал его мещанственной дикостью бескультурья; отъезд в Европу, вероятно, казался возможностью вырваться из абсурда, не иметь дела с советскими чиновниками, с бюрократией, с самодовольной советской пошлостью.

Групповая фотография литераторов. Сидят слева направо: А. Белый, М.А. Осоргин, А.В. Бахрах, Б.К. Зайцев. Стоят: А.М. Ремизов, В.Ф. Ходасевич, П.П. Муратов, Н.Н. Берберова. Берлин. 1923 год \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымДальнейшую его жизнь мы хорошо представляем по воспоминаниям Нины Берберовой, пересказывать или обильно цитировать которые не имеет смысла. Жизнь в эмиграции оказалась ничуть не легче оставленной жизни в России – такая же трудная, бедная, голодная, полная поденной работы. Пошлости здесь тоже было хоть отбавляй – и, может быть, одно из самых страшных стихотворений Ходасевича, An Mariechen, – это и есть выражение ужаса перед лицом растлевающей пошлости жизни.

…Уж лучше в несколько мгновений
И стыд узнать, и смерть принять,
И двух истлений, двух растлений
Не разделять, не разлучать.

Именно пошлость – «уродики, уродища, уроды» – один из основных мотивов следующего сборника Ходасевича, «Европейской ночи».

В.Ф. Ходасевич. 1930 год \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымВ Берлине Ходасевич и Нина оказались в человеческом море русской эмиграции. Он встретил множество знакомых из прошлой жизни – эти встречи как будто завершали давние сюжеты: здесь был и полубезумный ­Андрей Белый, и спившаяся Нина Петровская, и Соколов, и Маковский, и Муратов… Но Ходасевич выбрал совершенно другой круг общения: прошлое не манило его. Ближе всех ему оказался уехавший из России Горький, в обществе которого Ходасевич и Нина Берберова провели несколько следующих лет, сначала в Германии, потом в Италии. «Я бы сказала, что перед Ходасевичем он [Горький] временами благоговел – закрывая глаза на его литературную далекость, даже чуждость. Он позволял ему говорить себе правду в глаза, и Ходасевич пользовался этим. Горький глубоко был привязан к нему, любил его как поэта и нуждался в нем как в друге. Таких людей около него не было: одни, завися от него, льстили ему, ­другие, не завися от него, проходили мимо с глубоким, обидным безразличием», – писала Берберова.

В 1925 году срок действия советских паспортов Ходасевича и Берберовой закончился; советское посольство отказалось их пролонгировать и требовало возвращения в Россию. Он ясно понимал, что возвращаться не следует. Обустраиваться решили в Париже – в статусе беженцев, апатридов. Душевное состояние Ходасевича было очень тяжелым: Берберова пишет, что не могла оставить его больше, чем на час, опасаясь, что он выбросится в окно. Потом на смену этой мысли пришла новая – открыть газ. Он плохо себя чувствовал, тяжело болел. Обостренная чувствительность и нервность дошли до предела – он, кажется, и в самом деле чувствовал и «колючих ­радио лучи», и ощущал колебания земной коры, когда в Австралии случилось землетрясение.

Следующие годы были годами серь­езнейшей работы – он написал классическую биографию Державина, создал множество критических статей, – но ­время это стало и временем совершенного разочарования в мире, в человеке и в себе самом. Ходасевич – трезвый и усталый сноб, презирающий всех, пони­мающий цену жизни и смерти, не обольщающийся никакой ­перспективой вечности.

Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Виргилия нет за плечами, –
Только есть одиночество – в раме
Говорящего правду стекла.

В.Ф. Ходасевич и любимый кот Наль. Арти. 1931 год \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымИ стихов он после 1928 года почти не писал. От него, кажется, уходил и смысл, и силы, и здоровье. Держалась только любовь к Нине, но Нина ушла в 1932 году – поняла, что больше не может, что сама начинает разрушаться. Он закончил «Некрополь» – книгу воспоминаний, но за биографию Пушкина браться не стал: понимал, что не хватает сил. Один жить он не смог – скоро женился на очень доброй, религиозной Ольге Марголиной. Она ухаживала за ним, уже совсем больным. Жизнь превратилась в бесконечную боль – и в прямом физическом смысле, и в метафизическом: в Европе зрела война. Он не мог есть, пожелтел, мучился болями. Врачи долго не могли диагностировать болезнь, подозревали рак; оперировали по поводу закупорки желчных протоков, но операция не помогла, полагают, что у него в самом деле был рак. Больничные условия были страшными; даже то, как их описывает Берберова, внушает содрогание. Последние дни свои он прожил стоически и умер на следующий день после операции, не приходя в сознание. Ольгу Марголину через несколько лет после его смерти арестовали в оккупированном Париже и отправили в концлагерь, где она и погибла.

И ничего не нужно мне на свете,
И стыдно мне,
Что суждены мне вечно пытки эти
В его огне;
Что даже смертью, гордой, своевольной,
Не вырвусь я;
Что и она – такой же, хоть окольный,
Путь бытия.


Скачать (PDF, 10 Mb)

поиск В АРХИВЕ журнала

Год и месяц издания журнала:

Автор статьи:

Название статьи:

Показать все номера

КОНТАКТЫ

Редакция журнала “Русский мир.ru”
Тел.: (495) 981-56-80
Тел.: (495) 981-6670 (доб.109) - вопросы по подписке

Задать вопрос редактору журнала:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA

Задать вопрос по подписке на журнал:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA