RUS
EN

Над засыпанной снегом судьбой

 

Над засыпанной снегом судьбой

Ирина ЛУКЬЯНОВА

Один критик сказал однажды о Георгии Иванове: хороший поэт, но чего-то ему не хватает. Дай ему Бог большого человеческого горя, может, тогда станет поэтом настоящим.

Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМБольшое человеческое горе не замедлило себя ждать. Горем таким для него стала эмиграция, которая навсегда отняла родину, среду, близких – и добавила в поэзию такие ноты, что даже страшно: и от того, что пророчества сбываются, и от того, что за настоящую поэзию приходится платить такой ценой.

Кадетик

Георгий Иванов был сыном офицера Владимира Иванова и баронессы Веры Бир-Брау-Браурэр ван Бренштейн (так ее фамилию пишет Ирина Одоевцева, жена Георгия Иванова; возможно, на самом деле фамилия была Бирбрауэр фон Бренштейн). Отец был из семьи полоцких дворян; мужчины в этой семье были военными, и сам отец служил в 3-й гвардейской конноартиллерийской бригаде, во время русско-турецкой войны был ранен под Плевной, был флигель-адъютантом при дворе болгарского принца Александра Баттенбергского. Мать, из обрусевших голландцев, была красавица, любила светскую жизнь – званые обеды, балы, фейерверки. Детей в семье было трое: Наташа, Владимир и младший, Юрочка, появившийся на свет 29 октября 1894 года в имении Бренштейнов Пуки в Ковенской губернии.

Отец, получив наследство, купил имение Студенки, где Георгий Иванов вырос. Биографы пишут, что оно было в Ковенской губернии, но на самом деле в Новогрудском уезде Минской губернии – бывшее имение Радзивиллов; часть времени он проводил в имении Гедройцы под Вильно – возможно, у родственников. Детство поэта было по-настоящему счастливым усадебным детством; с ранних лет Юрочка проявлял интерес к истории искусства, любовался старинными вазами, гравюрами на стенах, коллекцией живописи, собранной в усадьбе. Он рассказывал, что когда ему, 12-летнему, должны были удалять полип в носу и предлагали за это разнообразные дары, он потребовал себе «две истории искусства и абонемент на «Старые годы» – то есть искусствоведческий журнал.

Обложка первой книги стихов Георгия Иванова, «Отплытье на о. Цитеру». Санкт-Петербург. 1912 год / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМБудущее мальчика было предопределено: как и его предки, он отправился учиться в кадетский корпус – сначала, как сообщает Андрей Арьев, в 1905 году, в Ярославский, затем, в январе 1907-го, его, по просьбе отца, перевели во 2-й Петербургский.

Потом отец умер. Семейная история гласит, что отставной подполковник Владимир Иванов разорился, скверно распорядившись доставшимся от сестры наследством, застраховал свою жизнь и выбросился из поезда, чтобы спасти семью от краха. Георгий Иванов всю ночь (зимнюю, морозную) просидел в комнате перед открытым окном, простудился и сам едва не умер; в архивах корпуса есть свидетельство, что Иванов пропустил в 1907-м весь конец учебного года из-за воспаления легких, отчего остался на второй год.

Он потом и еще раз оставался на второй год, уже из-за неуспеваемости. В военные этот юноша, с упоением читавший стихи и способный долго сидеть над каталогом антикварных вещиц, никак не годился. Ему хорошо давались рисование и химия, в остальном он успехами не блистал. Интересно, что и стихи, которые он начал писать, были своеобразным словесным рисованием, картинками в стихах. Из стихов сложилась книга «Отплытье на о. Цитеру» – Иванов говорил, что она вся была написана за партой в шестом-седьмом классах; точнее было бы сказать – на шестом-седьмом году обучения, потому что из корпуса его забрала сестра Наташа в 1911 году – и к этому времени он окончил только пять классов. Он рассказывал, что однажды ночью в общежитии корпуса ему было видение: звучный голос необыкновенно прекрасно прочитал ему «Выхожу один я на дорогу…». Однокашник Иванова по корпусу, Перфильев, запомнил, как тот, щупленький, маленький, цитировал ему на плацу Городецкого – «стоны, звоны, перезвоны»…

Артистическое кабаре «Бродячая собака». Санкт-Петербург. 1910-е годы / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМУже в 1910 году Иванов свел знакомство с петербургскими поэтами – сначала с Георгием Чулковым, позже с Кузминым, Северяниным, с «футуристическим доктором» Николаем Кульбиным. Обрадованные и удивленные тем, что этот худенький кадетик в мундирчике пишет такие умные, грамотные стихи, поэты охотно беседовали с ним, вводили его в литературные гостиные. Первыми литературными учителями Иванова стали Михаил Кузмин и Игорь Северянин.

В 1912 году в издательстве эгофутуристов «Эго» на деньги сестры Наташи, в замужестве Мышевской, вышла первая книга Георгия Иванова, «Отплытье на о. Цитеру», с посвящением ­сестре.

Юный поэт

«Отплытье на о. Цитеру» отсылает читателя к поэме Тредиаковского «Езда в остров любви» и к картине Антуана Ватто. Один из первых экземпляров – может быть, даже самый первый – Иванов побежал дарить Александру Блоку. Блок много разговаривал с кадетиком Ивановым; в одной из дневниковых записей Блока сказано, что Иванов собирается сдавать экзамены на аттестат и поступать в университет и что «он ушел другой, чем пришел». В университет он не поступил – некоторое время ходил туда вольнослушателем, но и только, но ушел от Блока в самом деле другим. С призванием своим он вполне определился: он будет писать стихи. Впоследствии говорил, что он умеет только это, и больше ничего – и в самом деле, ничего другого в жизни своей не делал: писал и переводил.

Георгий Иванов. Шарж Н. Альтмана. 1913–1914 годы / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМВ первое время Иванов примыкал к эгофутуристам, обменивался стихотворными посланиями с Игорем Северяниным; биограф Иванова Вадим Крейд рассказывает, что Северянин предложил юному эгофутуристу взять звучный псевдоним «Жорж Цитерский», но тому хватило ума не последовать совету вождя. Иванов стал одним из трех «директоров» директората эгофутуризма и подписал листовку эгофутуристов, которая широко распространялась и после того, как он отошел от этого направления и примкнул к акмеистам; от бывших соратников ему даже пришлось отмежевываться в заявлениях для печати.

В отличие от большинства юношеских стихов даже крупных поэтов стихи из сборника «­Отплытье на о. Цитеру» – не эпигонские подростковые упражнения, а серьезные, взрослые, формально безупречные стихи. Они свеженькие и розовощекие, хорошо причесанные и набриолиненные, как их автор, всегда носивший без­упречный пробор, и выдают хороший культурный уровень, превосходное владение пером, замечательный талант стилизатора. Стихи на удивление статичны – это замершие картинки, впечатления от гравюр, репродукций, музейных картин:

Ах, небосклон светлее сердолика:
Прозрачен он и холоден и пуст.
Кровавится среди полей брусника
Как алость мертвых уст.

Поэты (Артур Лурье и Георгий Иванов). Рисунок П. Митурича. 1915 год / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМВидно, что автор очень много читал – и классики, и символистов; он примеряет на себя разные маски – то пастушка, то инока, он перебирает один за другим любимые мотивы русской поэзии начала века… Это очень пышная книга: в ней много золота, аметистов, жемчугов и янтарей; много цвета – особенно выделяется рдяно и рдяно-золотой, но есть и алая медь, и бледно-синяя эмаль, и зеленый бархат, и кровавые альмадины, и серебряный лен, и бледно-розовый свет, и закатная порфира. В ней полным-полно «истомно-кружевного» и «грустно-знакомого», осколков вечерней звезды и брызг лунного света, и ужасно декадентских вянущих азалий, которыми автор даже несколько злоупотребляет. При всем этом Иванов ни слова не говорит о себе самом: никакого лирического «я» в этих стихах нет. Они живописны, они звучны, они многое скажут глазу и уху – но решительно ничего сердцу. В целом – это очень славный поэтический дебют: грамотный, умелый, удачный. Николай Гумилев, прочитав «Цитеру», пригласил молодого поэта в «Цех поэтов». Предметность, конкретность стихов Иванова, его наблюдательность, тщательная чеканка стиха, тяготение к «прекрасной ясности» сблизили его с акмеистами. С Гумилевым он познакомился в «Бродячей собаке» и долго испытывал в присутствии мэтра робость и благоговение.

Серебряный век

Петербургская жизнь Иванова в довоенные годы – счастливое время литературных кружков, салонов, участия в работе журналов. Он бывает на «Башне» у Вячеслава Иванова, в «Бродячей собаке», на заседаниях «Цеха поэтов», на вечерах Случевского, печатается не только в «Аполлоне» и «Гиперборее», но и в альманахах «Шиповник», и в новом «Лукоморье», и даже в «Ниве». В издательстве «Гиперборей» вышел его второй сборник, «Горница», – с религиозными мотивами, навеянными, возможно, Кузминым, с популярными в Серебряном веке образами комедии дель арте – снова это череда масок, под которыми прячется автор, не желающий ничего рассказывать о себе. В «Горнице» он куда менее пышен, чем в «От­плытье…», куда более конкретен. В «Горнице» Иванов – уже мастер лаконического стиха, афористической фразы. Он строже, скупее на эпитеты, да и в самих эпитетах меньше декадентской пустозвонной расплывчатости; его стихотворные картинки точны и предметны.

Над грушами лежит разрезанная дыня,
Гранаты смуглые сгрудились перед ней;
Огромный ананас кичливо посредине
Венчает вазу всю короною своей.

Это было время, которое дышало и жило литературой и искусством. Он дружил с поэтами и жил литературой; в это время подружился с Мандельштамом, посвящал стихи Ахматовой (а она – ему), ездил к Гумилеву, бывал у Блока, Кузмина, Юркуна, пережил влюбленность в Палладу Богданову – фам фаталь Серебряного века… Просиживал ночами в «Бродячей собаке» – и писал потом, вспоминая, как в «Собаке» отмечали Новый год.

В тринадцатом году, еще не понимая,
Что будет с нами, что нас ждет, –
Шампанского бокалы подымая,
Мы весело встречали – Новый Год…

Габриэль Тернизьен, первая жена поэта. Фотография из архива Т.Н. Жуковской / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМТолько случайная печаль, нечаянная дымка туманит стихи молодого Иванова – он по-прежнему жизнерадостен, влюблен в краски мира – и любуется им, но не жадно, пожирающим взглядом гурмана, а нежно, спокойно, несколько отстраненно.

Своей легкости и оптимизма Иванов не потерял даже с началом войны. Журнал «Лукоморье», который охотно его печатал, много внимания уделял военной теме; достаточно посмотреть на обложки журнала, чтобы увидеть, что тема эта решалась в ура-патриотическом ключе. В 1915 году «Лукоморье» издало сборник Иванова «Памятник Славы», стихи из которого сам поэт не любил и не включал в свои последующие сборники.

Он жил в это время вместе с Георгием Адамовичем; у того была сестра Татьяна, которой увлекался Гумилев. Татьяна занималась ритмическими танцами у швейцарца Далькроза. У нее была подруга, француженка Габриэль Тернизьен, тоже танцовщица. В 1915 году Иванов внезапно женился на Тернизьен, причем Ирина Одоевцева утверждает, что инициатором этого брака был Адамович, который думал, что «если Георгий Иванов женится на Габриэль, то Гумилев разведется с Ахматовой и женится на Тане»… Какое-то время Иванову казалось, что он счастлив; в семье родилась дочь Елена. Скоро, однако, брак распался, и в 1918 году Габриэль развелась с мужем, забрала дочь и ­уехала во Францию из голодной революционной страны.

«Вереск», новая книга поэта, вышла в 1916 году в «Альционе». Больше половины стихотворений в ней – это описания гравюр или картин.

Все в жизни мило и просто,
Как в окнах пруд и боскет,
Как этот в халате пестром
Мечтающий поэт.

Рассеянно трубку курит,
Покачиваясь слегка.
Глаза свои он щурит
На янтарные облака.

«Все в жизни мило и просто» – это почти девиз. Отстраненное любование становится поэтическим принципом Иванова. Он смотрит, он подробно излагает, что видит, но ни слова о себе! Ходасевич зло отрецензировал «Вереск»: «…поэтом он станет вряд ли. Разве только случится с ним какая-нибудь большая житейская катастрофа, добрая встряска, вроде большого и настоящего горя. Собственно, только этого и надо ему пожелать».

«Страшные стихи»

Следующая книга Иванова, вышедшая в жутком, голодном 1921 году в опустевшем Петрограде, называлась «Сады». Голод, смерть, революция, Гражданская война, аресты (Иванову и самому довелось посидеть на Шпалерной и пережить несколько жутких часов после ареста поэта Каннегисера, убийцы Урицкого: Каннегисер оставил Иванову свои вещи, в них обнаружились антибольшевистские прокламации, которые Иванов ночь напролет жег в камине) не оставили в ней никакого следа. В книге, вышедшей в год, когда по улицам валяются трупы лошадей, когда печатная литература вымерла, когда люди ждут ареста, –

Там меланхолия, весна, прохлада
И ускользающее серебро.
Все очертания такого сада
Как будто страусовое перо.

Гости и знакомые в усадьбе Жуковских Канашево. Крайние справа – Георгий Иванов и Габриэль Тернизьен. Фотография из архива Т.Н. Жуковской / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫММожет быть, это его способ справиться с действительностью, как-то выдержать ее: «Да, холодно, и дров недостает, // И жалкая луна в окно глядится, // Кусты качаются, и дождь идет. // А сердце все не хочет убедиться, // Что никогда не плыть на волю нам // По голубым эмалевым волнам»…

Блок написал еще в 1919 году в рецензии на «Вереск»: «Что же он хочет? Ничего. Он спрятался сам от себя, а хуже всего было лишь то, что, мне кажется, не сам спрятался, а его куда-то спрятала жизнь, и сам он не знает куда. В стихах всякого поэта 9/10, может быть, принадлежит не ему, а среде, эпохе, ветру, но 1/10 – все-таки от личности. Здесь же как будто вовсе нет личности, и потому – все не подвластно ни критике, ни чувству, ни даже размышлению, потому что не на что опереться, не может быть ни ошибок, ни обратного». И заключил: «…слушая эти стихи, можно вдруг заплакать – не о стихах, не об авторе их, а о нашем бессилии, о том, что есть такие страшные стихи ни о чем, не обделенные ничем – ни талантом, ни умом, ни вкусом, и вместе с тем – как будто нет этих стихов, они обделены всем…»

И, может быть, с этого времени начинается настоящий Георгий Иванов. Он, словно заколдованная царевна, пробуждается от очарованного сна, и трудно судить, что его разбудило, – то ли счастье, то ли страдание.

Петроград

Обложка книги стихов Георгия Иванова «Сады». Художник – М. Добужинский. Издательство «Петрополис». Петроград. 1921 год / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМОн мерз и голодал со всеми вместе. Со всеми вместе – почти со всеми петроградскими литераторами – приходил в Дом искусств, где можно было получить пшенную кашу, селедку и горячий чай, поработать в теплом помещении. Вместе с другими литераторами работал во «Всемирной литературе» – переводил с подстрочника (не особенно хорошо зная язык) поэму Кольриджа «Кристабель» – с ее сложным размером и непростой фонетикой. Следующей его работой во «Всемирной литературе» стала Вольтерова «Орлеанская девственница» – перевод, начатый Пушкиным и продолженный, но не оконченный Гумилевым.

В 1920 году в студии Гумилева «Звучащая раковина» он встретил Ирину Одоевцеву – Ираиду Гейнике, дочь адвоката из Риги, зеленоглазую и рыжую «маленькую поэтессу с огромным бантом». «Зеленые очи» нашли отражение и в «Садах» – эта книга вообще чуть не наполовину о любви, – и в последующей лирике. И даже перед смертью Иванов больше всего беспокоился о том, что оставляет любимую жену одну, без средств к существованию…

Николай Гумилев (в центре) с учениками студии &laquo;Звучащая раковина&raquo;. На переднем плане гости &ndash; Георгий Иванов и Ирина Одоевцева. Петроград. 1921 год. Фотография М. Наппельбаума / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМОн собирался жениться, искал жилье; в Доме искусств ему предложили баню с предбанником; он поменялся с Георгием Адамовичем, и того скоро арестовали в этой самой бане. А затем... Последние выступления Блока, болезнь и смерть. Арест и расстрел Гумилева. В одном из писем, уже в эмиграции, Иванов писал: «Я был и участником злосчастного – и дурацкого – Таганцевского заговора, из-за которого он погиб. Если меня не арестовали, то только потому, что я был в «десятке» Гумилева, а он, в отличие от большинства других <…> не назвал ни одного имени». Гибель Гумилева его потрясла. Он собрался издавать посмертный сборник стихотворений поэта, и сборник этот увидел свет в 1922 году; для этой книги Иванов собирал автографы Гумилева. Вторая подготовленная им к печати книга Гумилева, «Письма о русской поэзии», увидела свет уже после отъезда Иванова в Берлин.

В 1922 году появились возможности уехать: открылась граница, стали уезжать друзья и знакомые, ушел «философский пароход». Иванов получил командировку «с целью составления репертуара государственных театров» и отправился на немецком пароходе «Карбо-2» в Штеттин, тогда прусский, а ныне польский город Щецин. Жена еще раньше уехала в Ригу к отцу, латвийскому гражданину, и скоро должна была при­ехать в Германию.

Эмиграция

Он прибыл в Берлин и там был радостно встречен в Доме искусств. Здесь был переиздан его «Вереск». Иванов выступал с чтением стихов в литературных кружках и ждал французской визы: в Берлине оставаться не хотел. Во Франции они до самой Второй мировой жили довольно безбедно, не испытывая, как другие русские эмигранты, мучительной нужды: отец Ирины высылал им деньги, которых хватало и на жилье, и на прокорм. Он, совсем молодой, еще 30-летний, берется за мемуары – «Китайские тени». Жанр мемуаров в этом возрасте – биографическая дикость, но историческая закономерность: той цивилизации, той культуры, о которой он вспоминает, не стало.

Ирина Одоевцева (1895&ndash;1990), вторая жена поэта / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМВслед за очерками из «Китайских теней» он опубликовал в 1928 году свои «Петербургские зимы». Это и не художественная проза, и не воспоминания – нечто среднее, «я так помню», – впечатления и ощущения, летучие образы, чьи-то рассказы, аберрации памяти… Те, кто остался на родине, сочли книгу пасквилем, враньем, доказывали, что никогда такого не было и автор все наврал.

Он все яснее понимает, что вернуться уже не получится, что эмиграция – это не временно, до крушения власти, а навсегда. И тоска по родине, по утраченному миру заполняет его стихи, вселяя в них новую, живую, болящую душу.

Замело тебя, счастье, снегами,
Унесло на столетья назад,
Затоптало тебя сапогами
Отступающих в вечность солдат.

Только в сумраке Нового Года
Белой музыки бьется крыло:
– Я надежда, я жизнь, я свобода.
Но снегами меня замело.

Несчастье эмиграции, утрата родины, культурного слоя, друзей, всего, чем жил, наполнили его безупречные, холодные, не очень живые стихи живой, бьющейся тоской, горьким страданием, ужасом и болью. Это – новый Иванов, сухой и строгий. Он смотрит в прошлое, не жалея себя, в будущее – без всяких иллюзий. В сборнике «Розы», вышедшем в 1931 году, читаем – какое обманчивое название! – жуткие, вымороженные отчаянием строки:

Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.

Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.

Хорошо – что никого,
Хорошо – что ничего,
Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.

Скорбная тишина, последний взгляд приговоренного на некогда любимый, теперь уже совершенно бессмысленный мир. Никто, кажется, не ожидал, что блестящий, набриолиненный, отутюженный Иванов окажется таким пронзительным, глубоким трагиком. Его чуть не сразу признали первым поэтом эмиграции. Стихи его растеряли всю свою пышность и краски, стали простыми, жесткими, графичными – и горько умными. Горе эмиграции заставило Иванова не прятаться в стихах, а безбоязненно рассказывать самую страшную, самую последнюю правду.

Разлом

Георгий Иванов и Ирина Одоевцева. Дружеский шарж из газеты &laquo;Сегодня&raquo;. 1927 год / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМВнешне жизнь этой семьи казалась совершенно благополучной. В 1932 году отец Одоевцевой умер, она получила наследство, и на эти деньги был куплен дом в Биаррице. Море, светская жизнь, приемы, публикации. И тем не менее уже в 1937 году Иванов пишет страшный «Распад атома», хронику разложения и человеческой души, и европейской цивилизации. Его сравнивали с Генри Миллером, и сравнивали справедливо: антиэстетизм и физиологизм этой прозы совершенно тошнотворны; Иванов настаивал на том, что не знал никакого Миллера, и вообще книга Миллера вышла двумя годами позже (он не прав: «Тропик Рака» вышел в 1934 году, «Тропик Козерога» в 1939-м). Тупик, сгущение тьмы, беспросветная европейская ночь. Он был свидетелем сгущения тьмы, проехав по Германии в 1933 году и написав серию очерков о помешательстве, охватившем всю страну; он ясно понимал смысл советского режима – и жестко выступал против всякого, кто высказывал просоветские мысли. Но «Распад атома» – не о наступлении фашизма, он о распаде и одичании человеческой души.

Правда, в этой ночи неожиданно звучит тонкая, слезная лирическая нота – маленький фрагмент о зверьках-размахайчиках, любящих ленточки, праздники и именины и изъясняющихся на странном австралийском языке: «ногоуважаемый», «ваше высокоподбородие»: «Они были славными зверьками. Они, как могли, старались украсить нашу жизнь. Они не просили мороженого, когда знали, что нет денег. Даже когда им было очень грустно, они танцевали и праздновали именины. Они отворачивались и старались не слушать, когда слышали что-нибудь плохое. «Зверьки, зверьки, – нашептывал им по вечерам из щели страшный фон Клоп, – жизнь уходит, зима приближается. Вас засыпет снегом, вы замерзнете, вы умрете, зверьки, – вы, которые так любите жизнь». Но они прижимались тесней друг к другу, затыкали ушки и спокойно, с достоинством отвечали: «Это нас не кусается».

Сотрудники журнала &laquo;Числа&raquo;. Во втором ряду сидят: Ирина Одоевцева, Дмитрий Мережковский, Георгий Адамович, Зинаида Гиппиус и Георгий Иванов. Париж. 1934 год / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМНепонятно даже, выносимее отчаяние или невыносимее в присутствии такой обреченной теплоты, такой нежности, такого тихого достоинства. Может быть, это в самом деле только метафора рудиментарных, остаточных человеческих инстинктов, но ведь если и есть что живое в этой вывихнутой, выморочной повести, то зверьки, если что и способно выстоять в холодной пустыне бессмыслицы, то это наивные зверьки с их трогательным уютом и теплом собственных тел. Впрочем, автор и зверькам не оставляет ни малейшего шанса, заканчивая их милым «это вашего высокоподбородия не кусается» записку самоубийцы в финале. Первый вариант финала он вычеркнул, а там значилось – «Хайль Гитлер, да здравствует отец народов великий Сталин, никогда, никогда англичанин не будет рабом» – куда ни кинь, всюду клин, по какой из трех дорожек ни пойди, всюду ночь и тьма.

Биарриц. Начало XX века / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМВторая мировая перевернула жизнь Иванова и Одоевцевой. Их дом в Биаррице продолжал оставаться открытым; веселая, любящая светскую жизнь Одоевцева продолжала звать к себе гостей на бридж; извещения об этих вечерах публиковались в местных газетах – в отсутствие других новостей. Юрий Фельзен, побывавший проездом в Биаррице, узнал из местной газеты о вечерах, устраиваемых Одоевцевой, и написал об этом Георгию Адамовичу. И когда Адамович получил письмо, он решил, что в оккупированной Франции Одоевцева и Иванов зовут к себе немецких офицеров; так родилась сплетня, из-за которой после войны чуть не все эмигранты порвали с ними отношения. Вилла, на которой жили супруги, была сначала реквизирована немецкими властями, потом разграблена и, наконец, сгорела в 1944 году от американской бомбежки; парижскую квартиру за время их отсутствия разграбили – платить за нее было нечем, возвращаться некуда. Иванов и Одоевцева оказались бездомными. Они вернулись в Париж, где жить было нечем и не на что. Кирилл Померанцев, друг Иванова, писал: «…ни Георгий Владимирович, ни Ирина Владимировна работать не умели. Не не хотели, а не умели. И я имел возможность в этом убедиться». Случайные газетные заработки давали мало возможности прокормиться, он взял ссуду в Союзе писателей и журналистов, не мог вернуть, просил отсрочки, Одоевцева продавала свои довоенные вещи… При этом приходилось оправдываться и доказывать, что они не сотрудничали с немцами, – и оставаться «в положении парии или зачумленного», как написал Иванов Алданову.

Вадим Крейд сказал об одном из стихотворений Георгия Иванова, что оно читается как трагедия без катарсиса. В самом деле – это странная, мертвая, посмертная и тихая свобода, отделенность от всякой людской суеты. В этих стихах, некогда совершенно лишенных лирического героя, теперь его голос ясно слышен – тихий, мертвенно-спокойный, иронический:

Конечно, есть и развлеченья:
Страх бедности, любви мученья,
Искусства сладкий леденец,
Самоубийство, наконец.

В 50-х годах Ивановым удалось устроиться в «Русский дом» в Жуан-ле-Пене – это был приют для пожилых эмигрантов, лишенных средств к существованию; там же жили Бунины, с которыми Ивановы много общались; слушая рассказы Иванова о службе отца при болгарском дворе, Бунин прозвал его Болгарином…

«Портрет без сходства» – поздняя, мрачная книга, вышедшая в 1950 году. Роман Гуль писал о ней, что в ней много вульгаризмов, что поэт «обуднивает» внутреннюю тему, «сознательно отказывается от всяких ее украшений, предпочитая прекрасное нищенство музыки и образа».

Вот я иду по осеннему полю,
Все, как всегда, и другое, чем прежде:
Точно меня отпустили на волю
И отказали в последней надежде.

Георгий Иванов. Портрет работы Ю. Анненкова. 1921 год / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМИ в этом осознании нищенства – в стихи и душу внезапно врывается красота, врывается память об ушедшей России, и эта тонкая, невидимая нить удерживает всю конструкцию стиха от распада.

В середине 50-х им пришлось хлопотать об устройстве в дом престарелых. Он находился в Йере, городе у моря, очаровательном и тихом. Очарование его пропадало, когда наступало лето с его изнуряющим зноем, от которого не было спасения. Ни Иванов, ни Одоевцева не были престарелыми – едва на рубеже пятого и шестого десятков, однако устройство сюда решало их финансовые проблемы, перекладывая заботу на плечи французского правительства. В доме вместе с ними жили несколько русских семей и несколько испанских коммунистов.

В душном, жарком Йере Иванов начал болеть, с трудом ходил, задыхался – и в 1958 году умер. Прах его впоследствии перезахоронили на Сен-Женевьев-де-Буа. Ирина Одоевцева, о судьбе которой он так тревожился, дожила до падения коммунистического строя и смогла приехать в Россию, о которой он так тосковал.

Россия тишина. Россия прах.
А, может быть, Россия –только страх.

Веревка, пуля, ледяная тьма
И музыка, сводящая с ума.

Веревка, пуля, каторжный рассвет,
Над тем, чему названья в мире нет.

И вместе с тем, и все-таки – пусть «голубые комсомолочки, визжа, купаются в Крыму» – но «Леонид под Фермопилами, конечно, умер и за них»… И Россия не исчезнет, даже если она осталась только на каторге: «И лишь на Колыме и Соловках Россия та, что будет жить в веках». И когда все кончится, останется только холодный лед вечности – останется

И Россия, как белая лира,
Над засыпанной снегом судьбой.

Скачать (PDF, 10 Mb)

поиск В АРХИВЕ журнала

Год и месяц издания журнала:

Автор статьи:

Название статьи:

Показать все номера

КОНТАКТЫ

Редакция журнала “Русский мир.ru”
Тел.: (495) 981-56-80
Тел.: (495) 981-6670 (доб.109) - вопросы по подписке

Задать вопрос редактору журнала:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA

Задать вопрос по подписке на журнал:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA