Память Сердца

Мы в гостях у Евдокии Филипповны Данилевской, фронтовички и нашей бывшей учительницы, в ее доме по улице Мира. Мы — это делегация 5 «А» класса средней школы № 7. Нас четверо: трое ребят и классный руководитель Борис Васильевич. Пришли с поздравлением в честь Дня Победы. После красивых слов и декламации стихов все усаживаемся за стол. Хозяйка знала о нашем визите, поэтому чай с угощениями появился быстрее, чем можно было ожидать.

Мальчишки — Вова Горюк, Сережа Альбрехт и Дима Дмитриченко — выглядят воспитанными гимназистами, прячут руки под стол и благоговейно слушают Евдокию Филипповну, забыв про сладости.

А она рассказывает о любимом месяце мае, о грозах с молниями и громом, о том, как крупные дождевые капли дробно стучат по крышам и стеклам домов, навевая воспоминания.

– Дороги залиты водой. Автомобили с шумом ее рассекают и растворяются в серой мгле, — звонкий голос немолодой женщины притягивает, волнует.

– На душе легко, — продолжает она, — и так хочется, раскинув руки,  стоять под пеленой дождя, ощущать его прохладу, чувствовать себя юной и счастливой.
Хозяйка умолкает, приглаживает непокорную седую прядь на голове и, вздохнув, продолжает:

— Хочется, но не могу, нога побаливает. Вот, с палочкой хожу, да и врачи не советуют. А что это за жизнь без радостных ощущений?

Она смотрит в окно, где зацветает яблонями-грушами и шелестит нежной зеленью последний месяц весны. Потом переводит глаза на белобрысого Сережку и гладит его по голове...

— Вы тут, ребятки, ешьте и пейте, а я отойду на минутку, — и вышла в другую комнату...

Когда Евдокия Филипповна вернулась, гости обомлели: перед ними в мундире, усыпанном наградами, предстала седая воительница из славной когорты тех, кто, не щадя себя, убил распроклятую войну.

Мальчики сразу забыли про угощение. Такого количества орденов, медалей и почетных знаков они еще никогда не видели.

— Вот это да! — заметил обычно молчаливый Вова. — Аж трудно пересчитать. И это все Ваше?

— Мое. Заслужила. Имела такую честь — Родину защищать, — ответила фронтовичка, опираясь на спинку стула, — нога давала о себе знать ноющей болью.

— А не тяжело Вам носить столько? — полюбопытствовал Сережка.

— Ничего, я привычная. Тяжестей в войну натаскалась. Суставы до сих пор болят.

— А на войне страшно было? — задал вопрос темноволосый Дима.

— Еще как страшно, — вздохнула Данилевская, посмотрела на серьезные лица ребят и, видимо, осознав, что спросили ее неспроста, повторила:

— Очень страшно. Всем было страшно. Но мы пересиливали себя и делали свое дело.

— Неужели не было тех, кто совсем не боялся? — не сдавался пятиклассник.

— На фронте я таких не видела. Не страшно было тыловикам и тем, кто в штабах сидел и штаны протирал. Они умели только награды носить да доверчивых дурачков рассказами о своих «подвигах» тешить.

— А куда Вы девали фронтовые сто граммов и положенную по довольствию махорку? — включился в разговор классный руководитель.

— Иногда меняла на мыло, но больше на сахар — сладкого очень хотела. Я ведь еще и донором была, кровь раненым летчикам сдавала.

— А ложку где держали?

— Как водится, за голенищем. Там удобно — всегда под рукой, — рассмеялась Евдокия Филипповна. Сколько молодого задора еще таилось в этой женщине, сколько неразгаданного и неведомого! Так вот она какая — необыкновенная хозяйка дома, которая в самую гибельную войну, не жалея сил, здоровья и самой жизни, защищала от врага свою землю. И награды — свидетельство ее подвигов и заслуг.

Сережа вдруг покраснел, искоса взглянул на Данилевскую и робко спросил:

— А можно надеть Ваш китель?

— Конечно, конечно, одевай. — Она сняла с себя мундир и подала его мальчику.

В этом одеянии, да еще и в пилотке, Сережка напоминал гайдаровского Мальчиша-Кибальчиша, только без пистолета и сабли в руках. Его горящие глаза и пылающие щеки как будто говорили: «Может быть, я буду офицером, а может быть, простым солдатом, но я обязательно буду защитником своей Родины». Не забудут этого момента в своей жизни Володя и Дима, тоже примерившие китель Евдокии Филипповны...

За окном послышался лай собаки.

— Это Дружок, мой сторож и бесплатная охрана, — объяснила хозяйка. — От пьянчуг и нахалов защищает. Сейчас их много развелось, как комаров после паводка. Так и норовят ужалить.

Видимо, разбуженный собачьим лаем, откуда-то появился черный кот. Он подошел к хозяйке, громко замурлыкал и начал выписывать вокруг ее ног восьмерки.

— А, это ты, Красавчик, — улыбнулась Евдокия Филипповна, — мой добрый и ласковый лекарь. Когда нога сильно болит, он как будто чувствует — ложится на нее и через время становится легче. Но знаете, ребята, мне болеть некогда. Завтра вот иду в детский сад с малышами беседовать. Потом на хор надо успеть, в Дом учителя. А на 9 Мая перед большим начальством выступать буду.

В соседней комнате раздался телефонный звонок, и Данилевская, извинившись, вышла.

Мы молча сидим, поглядывая друг на друга. На лицах ребят — немой вопрос: не пора ли уходить?

— Да, — качает головой учитель, — надо. Пора и честь знать.

Но Володя протестует:

— Рано, давайте еще немножко посидим. Ведь интересно...

— Мы вернемся, Вова, обязательно вернемся, — обещает ему Борис Васильевич...

В дверях показалась хозяйка. Глаза ее были тревожны.

— Сейчас сообщили, что одна моя боевая подруга потерялась. Шла на встречу с первоклассниками и заблудилась.

Оказывается, ее просто забыли встретить, не подумали, что человеку уже за восемьдесят, да и со зрением не все в порядке. Вот она и прошла мимо. Но, слава Богу, все обошлось.

Стали прощаться — не на пироги пришли, а по делу. Во дворе невольно задержались — обратили внимание на небольшой участок земли у дома. На грядках радовала глаз веселая зелень, вдоль дорожек — яркое разноцветье. Все чисто и ухожено.

— Мой муж очень любил цветы. Вот я и расстаралась в память о нем, — в голосе женщины появилась печаль. — Недавно студенты-сельхозники взялись мне помогать. И помогли — почти все ромашки уничтожили. Думали, что сорняк.

— Так это у Вас, наверное, городские ребята работали. Деревенские в цветах разбираются, — вступился за честь местного университета классный руководитель...

По дороге домой делегация свернула в дендропарк. Ребята полной грудью вдыхали необыкновенный воздух, любовались непоседливой рыжей белкой на высокой сосне и вспоминали Евдокию Филипповну Данилевскую, ветерана Великой войны, нашу Защитницу.

                                                                                            *     *     *

Не раз еще ученики посещали дом по улице Мира. По¬могали, чем могли. Калитку поправили, забор починили. Спилили на деревьях сухие ветки, собрали орехи. За три года они многое узнали об этой замечательной женщине.

Вот какая история получилась из обрывков рассказов Евдокии Филипповны.

                                                                                            *     *     *

Родом я из мест курских, кондовых, старорусских, воспетых еще в «Слове о полку Игореве». И тогда земля наша славилась воинами-курянами. Это они «скачут, как серые волки в поле, ища себе чести, а князю славы». И бились с погаными степняками крепко, грудью стояли за Русь святую и за веру православную.

Немало земляков, святых мучеников, полегло здесь. Особенно в 1943 году на Курской дуге, под Прохоровкой и Обоянью. Не потому ли так душу ранят соловьи курские? На всю Россию-матушку слышно, как оплакивают они павших бойцов, моих боевых товарищей.

А еще лесостепь наша пахарями-земледельцами известна. Тучный ржаной колос и меды пахучие, круторогий скот и домашняя птица — плоды неустанного их труда. На всю страну гремела Коренная ярмарка, что в тридцати километрах от Курска.

Честно исполнял предначертанное Богом и завещанное дедами отец мой, Филипп Прокофьевич Мирошниченко, крестьянин села Новопетровка Уразовского уезда. Он от труда на своем наделе не бегал, хмельным зельем не баловался. Растил зерно, держал скот и птицу. Был хозяином. «Руки в мозолях да совесть чиста», — говорил отец. Зря слов на ветер не бросал. Построил мельницу — лишняя копейка в доме не помешает. Жених завидный — первый на деревне. И взял в жены бойкую и глазастую Наталью из хутора Попасное.

Жизнь у них пошла хорошая, один за другим родились дети. Четырнадцать душ: Лукьян, Андрей, Матрена, Мария, Афанасий, Мавра, Лукерья, Николай, Наталья, Иван, Вера, Андрей (в память о старшем брате, погибшем от рук басмачей), Дуся и Любаша. Дуся – это я — двенадцатый ребенок, родившийся в 1924 году. И жить бы всем, как говорится, добра и ума наживать. На труде крестьянском все у нас держится. Но за вольным временем НЭПа пришел год 1929-й, а вместе с ним — и колхозная лихорадка. Куда отцу деваться? Вынужден был «добровольно» согласиться на коллективную жизнь, в чем непременно следовало расписаться на клочке бумаги и остаться без надела и мельницы, скота и инвен¬таря. Все бы ничего, ради детей можно вынести и это, но в колхозном амбаре после сбора урожая не осталось ни зернышка. Все увезли в город. Сказали: для лучшей сохранности. И пришла беспросветность. Стали пухнуть от голода люди. Умерли дедушка и отец. Перед тем, как навсегда закрыть глаза, мама прошептала старшему сыну, двенадцатилетнему Ивану:

— Уводи младших из деревни. Идите в Уразово, там есть хлеб...

Взяв полуторагодовалую Любашу на руки, Ваня вышел из родного дома. За ним поплелись трехлетний Андрей и пятилетняя Дуся...

Но в Уразовский детский дом их не приняли.

— И так хлеба мало! — резанула, как ножом по сердцу, заведующая Наталья Семеновна.

— Я этих детей сейчас, как котят, утоплю в Осколе! — стиснув зубы, заявил сразу повзрослевший Иван.

Решимость подростка испугала воспитательницу Веру Сергеевну, и она стала просить начальницу изменить решение. Не взяла Наталья Семеновна грех на душу — приняла ребят на казенный харч.

— Ладно, живите. Но тебе, как старшему, бездельничать не дам. Будешь ходить за скотом.

И стал Ваня пастухом детдомовских коров. Несколько голов, а забот — полон рот. Но зато каждый вечер приносил он маленькую бутылочку молока. Тайком, чтобы никто не видел. Но младшие уже не могли пить — совсем ослабли...

А я пила и плакала. Вот такая судьба. До сих пор помню то молоко со слезами пополам. Спасибо тебе, Ванюша! Спасибо, братик!

Паек в детском доме был сиротский, и мы голодали. Отчаявшись, воспитательница решила собирать траву и листья, мелко нарезала их, перемешивала с макухой, замачивала и запекала в духовке. Это была вкусная еда, но и ее не хватало. Тогда самых ослабленных ребятишек стали отправлять в ближайшую коммуну. Там их, как могли, подкармливали и возвращали в детский дом. Иногда привозили продукты: свеклу, картофель, немного муки. Это был настоящий праздник!

Наконец, и я дождалась своей очереди. В коммуне собирала ягоды, отыскивала щавель, солодку, сурепку, кислицу, черемшу... И все это ела. А наевшись, смотрела в небо и завидовала птицам. Так хотелось улететь с ними туда, где нет нужды и голода...

В детском доме мне очень не хватало куклы. Ну как без нее поиграешь в «дочки-матери»? Из чего же сделать игрушку? И вдруг сообразила: из простыни, конечно, из простыни! Если я на ней сплю, то она — моя, а значит, можно ее пустить в дело. Кукла получилась — загляденье: нарисованные глаза, брови, нос и алые губы.

«Она же просто красавица из волшебной сказки! И у нее должны быть разные наряды», — подумала я и тут же из остатков простыни стала кроить платья...

На следующий день Вера Сергеевна подозвала меня к себе:

— Мирошниченко,  ты куда дела простыню?

Я опустила голову — от казенного имущества остался только темный треугольник с названием детского дома. Как ни странно, наказания не последовало. Наоборот, выдали новую простыню и вручили целый ворох разноцветных тряпочек. Я чуть не задохнулась от счастья — какое богатство! Вряд ли я могла тогда предположить, что любовь к шитью и рукоделию, начавшееся с простого платьица для детдомовской куклы, приведет меня в Киевский техникум легкой промышленности, что после его окончания я стану учительницей домоводства в тираспольской средней школе № 7.

Воспитательница Вера Сергеевна любила и жалела меня.

— Что-то ты слабо растешь, Дуся, — как-то сказала она. — Пойдешь работать ученицей на Уразовский маслозавод? Тебе ведь уже скоро семнадцать...

Я согласилась. Потихоньку стала осваивать сепаратор и технологию производства. Дело оказалось несложным. Надо было внимательно наблюдать через специальное окошечко за цветом молочной смеси. Если она белела, значит, масло уже сбилось и можно остановить аппарат...

Только прозвенел последний звонок, и мне выдали красный аттестат об окончании средней школы, как началась война. На Советскую Родину напали фашисты. И товарищ Сталин попросил народ встать на ее защиту. А мы любили нашу страну и товарища Сталина любили. У меня и у всех детдомовцев на груди — все возможные оборонные значки! Так кому же, как не нам, защищать счастливую жизнь!

— Девочки, пошли в военкомат, — позвала я своих семерых подруг. — Будем проситься на фронт.

Но в мобилизации нам отказали. Сказали, что таким зеленым воробьям еще слишком рано воевать, и посоветовали подрасти. На значки ворошиловского стрелка и парашютиста, ГТО и спортсмена-разрядника не обратили внимания. Даже серьезный документ с большой круглой печатью, утверждавший, что обладатель его является санинструктором, и тот не помог.

Девочки рыдали. Лила слезы и я — их заводила. Пришлось смириться. Мы продолжали работать и слушать тревожные вести с фронтов. Так продолжалось до весны 1942 года.

Однажды, когда уже растаял снег, соседка по большому секрету шепнула, что в Уразово остановились летчики. У нас появилась надежда. Но как ее осуществить? И тут знакомая повариха посоветовала:

— Вы, девчата, походите в столовую, наведайтесь в госпиталь — обязательно попадетесь на глаза командиру. А там уже — как повезет...

В тот день было солнечно. Легкий ветерок шевелил мои кудряшки, словно хотел сказать: «Все будет хорошо, и мечта станет реальностью».

И точно. Видим — из столовой выходит командир части вместе с офицерами. Серьезный такой, на кителе награды. Идет, разговаривает. Мы — к нему.

— Разрешите обратиться. Хотим на фронт. Мы все уме¬ем. Будем делать все, что скажете, — выпалила я, как самая храбрая. А сердце билось так, будто вот-вот выскочит.

— Понятно. По значкам вижу, что вы большие специалисты, — улыбнулся полковник и оглядел каждую из нас.

— Вот ты! — обратился он ко мне. — Умеешь стрелять?

— Умею.

— Если попадешь в мою фуражку из нагана, возьму...

И я не промахнулась. Дырка на командирском головном уборе получилась приличная. Поглядываю на полковника. Слово, как известно, не воробей, вылетит — не поймаешь, а тут еще офицеры рядом.

В общем, пришлось ему взять меня и Машу Дупакову. Она тоже неплохо стреляла. Остальные девочки попали на фронт позже. Но живыми домой с войны из восьмерых подруг вернулись только четверо.

После принятия воинской присяги нас приставили к продовольственному складу, а через время доверили бое¬припасы. Так началась наша служба в 421-м Отдельном ордена Красной звезды батальоне аэродромного обслуживания, который входил в состав 17-й Воздушной армии поочередно Юго-Западного, Сталинградского, а с 1944 года — 3-го Украинского фронта.

Потекли военные будни. Красная Армия отступала. Вместе с ней отходила и наша часть. Вначале к городу Валуйки, а потом и к городу Рогачи, что неподалеку от Сталинграда. Мы обслуживали штурмовики ИЛ-2 и истребители Як-3 — подкатывали к ним боезапас на специальных тележках. Самолеты улетали, а мы утирали слезы и готовили новую партию смертоносного груза, проклиная войну, фашистов, особенно Гитлера и его прихвостня румына Антонеску.

Аэродромы были открытыми, и нас часто бомбили. Бывало, что налеты следовали один за другим. Тогда-то меня первый раз ранило. Задел-таки осколок кожу на голове. Казалось бы — царапина, а крови потеряла много. В январе 1943 года, уже под Сталинградом, получила второе ранение. И опять в голову. На всю жизнь осталась на лбу памятная вмятина. Теперь думаю, почему нам каски не выдавали? Ну и что, что не положено... Всего у меня шесть ранений. Была одна контузия — оглушило, когда рядом взорвалась вражеская бомба...

Иногда в снах вижу войну и себя, молодую и глупую, на фоне самолетов, стартующих в небо. И опять ко мне возвращается страх за ребят, улетевших на задание. А какая тяжелая лопата! Даже во сне поднять не могу. Но надо копать могилу для друга — молодого голубоглазого лейтенанта, который еще вчера подарил мне ветку махровой сирени.

Офицеры часто фотографировались с девушками — подносчицами боезапаса. «Вы — наш крепкий боевой тыл!» — говорили они. На обратной стороне снимков они записывали свои адреса и просили: «Если что, после войны съездите к родителям, расскажите, какими мы были». Я хранила эти фото в вещевом мешке. Но не судьба была выполнить святые просьбы пилотов. Затерялось мое фронтовое имущество, когда перевозили меня из госпиталя в госпиталь в 1945 году.

Страшно было и самой погибнуть. Не раз леденящее дыхание смерти касалось меня. Но Бог не допустил. Бывало, упадешь в щель или воронку, прижмешься к земле-матушке и просишь всех Святых, чтобы эта про¬клятущая бомбежка закончилась. А как ждала Победу, нашу Победу! И всегда верила — она придет, яркая, великолепная, неповторимая, и все будут плакать от невозможного счастья.

Бывало, что из трех звеньев эскадрильи возвращались два, а то и одно. Тогда в столовой становилось по-особому тихо. А на пустых столиках — стаканы с водкой, накрытые кусочками хлеба, в память о тех, кто навсегда ушел в небо. К такому привыкнуть нельзя, а понять невозможно. Еще час назад рыжеволосый лейтенант Андрей поцеловал меня в щеку и обещал вернуться...

Может быть, потому я люблю слушать пение птиц, что оно такое чистое, и кажется мне голосами моих боевых товарищей, которых я уже никогда не увижу.

Трудной дорогой Победы, скорби, слез и страданий прошли мы с Машей Дупаковой от Сталинграда до далекой Венгрии. После взятия Будапешта нашу часть передислоцировали под город Секешфехервар. 10 марта 1945 года я сопровождала на транспортном самолете груз. На аэродроме шел бой — наши бойцы добивали фрицев. Видя, что не сможет приземлиться, летчик при¬казал мне десантироваться. И я прыгнула. Но парашют не раскрылся: помешала рация на спине...

Пришла в сознание только через два месяца. Война уже закончилась, все праздновали Победу. А я лежала в госпитале, загипсованная с головы до ног. Двигаться совсем не могла: переломы позвоночника, грудной клетки, ног и рук. Не тело, а сплошная рана. Глаза ничего не видели, а уши не слышали.

Это уже потом появился белый свет и яркое солнце. Но оно не радовало. Постепенно стала различать людей в белых халатах, которые грустно поглядывали на меня. Среди множества лиц выделялось одно — мужское, очень красивое. Юноша не отходил от моей кровати, поправлял простыни, даже кормил с ложечки. Когда вернулся слух, то узнала, что это летчик-штурмовик Жора, старший лейтенант (впоследствии — капитан). Оказалось, что ему, Георгию Григорьевичу Данилевскому, тяжело раненному в бою в начале марта 1945 года, перелили мою донорскую кровь. Выздоровев, летчик стал искать девушку с короткой стрижкой, которая подарила ему вторую жизнь. Долго искал, пока не нашел в 1418 эвакогоспитале.

— Какое это чудо, что ты отыскалась, — искренне радовался Жора. — Теперь мы никогда не расстанемся, будем жить вместе. Знаешь, я уже написал маме о своей женитьбе, хотя мы еще даже не познакомились. Как же мне тебя звать, спасительница?

— Дуся, — прошелестел мой ответ.

— Замечательное имя, самое лучшее на свете.

— Зачем тебе калека, Жора?

— Все будет хорошо, увидишь. Ты выздоровеешь, и мы еще станцуем на нашей свадьбе.

Я смотрела в потолок и думала: «Кому нужна такая колода? Лежу на больничной койке и пальцев на ногах не чувствую...»

А Жора приходил каждый день, приносил полевые цветы и говорил хорошие слова. Видя его доброе, счастливое лицо, я поверила в невозможное. Так в моем искалеченном теле начала возрождаться жизнь. Это было похоже на пробуждение, на явление рассвета после долгой зимней ночи — моя заледеневшая в лютый холод войны душа оттаивала.

Я уже не могла без Георгия, ждала его с нетерпением и верила в завтрашний день.

— Счастливые... — шептали, глядя на нас, санитарки.

Любовь совершила чудо. Переломы срослись, раны зарубцевались. Но чтобы ноги ожили, пришлось лечиться почти два года. Меня кололи, массажировали, заставляли делать гимнастику. А Жора был рядом и ждал. Свои первые шаги я сделала с его помощью.

...И шли мы с ним бок о бок двадцать счастливых лет. Они пролетели как один день. Мне и сейчас кажется, что Георгий вышел из дома по срочному делу и скоро вернется. Поэтому вода в чайнике всегда горячая. Знаю, он придет, выпьет чаю, улыбнется и скажет:

— Будем жить, Дуся, назло врагам нашим!