Память Сердца

И к этой огненной черте
врагов рванулся сонм.
Потомок! Помни же о тех,
чьим именем спасен.
Н.Шитиков

Жизнь любого человека – неизведанный океан, о каждом можно писать книги, но есть люди как свеча, они не просто горят; своим светом они освещают путь людей, идущих рядом, своим теплом они согревают; они горят так, что хочется гореть, как они, хочется светить, как они, хочется быть как они.

Пример их жизненного пути может помочь не одному поколению потомков пройти достойно свой путь.

Об одном из таких людей я хочу рассказать в своей исследовательской работе.

Уже давно отшумели ветры Великой Отечественной войны, но отголоски доносятся и до нас, живущих в третьем тысячелетии. Перед героизмом людей, прошедших тяжкие испытания той войны, невозможно не преклоняться, не восхищаться их стойкостью и отвагой.

Дело было давнее. Моя бабушка, Нина Петровна Марченко, в далеком 41-м девочка-малютка не раз назойливо упрашивала командира разведывательного отряда диверсионной группы партизан зачислить ее.

Наконец, вернувшись в штаб отряда, где шел отбор добровольцев для засылки в тыл врага, Нина ликовала. В кургузой гимнастерке и пилотке, явно несоразмерной с ее маленькой черноволосой головой, она выглядела смешно. Но карие глаза, поблескивая, источали неподдельную  радость и уверенность: теперь-то начальник уступит ее просьбе. Она важно подала заявление, в котором с детской наивностью изложила главный повод для ее решения вступить в партизаны: «Полковнику Мухину. Я, нижеподписавшаяся Марченко Н.П., прошу принять меня в партизанский отряд ввиду того, что не хочу отставать от своего отца. Мой отец при гражданской войне был участником партизанского отряда. Поэтому прошу не отказать в моей просьбе. Н.Марченко». Что он тогда сказал ей? Кажется, посоветовал пойти домой и подрасти, ибо война – дело не детское. Но она, как и накануне, стояла, не двигаясь с места, еще более решительная и самоуверенная. Она протянула паспорт и комсомольский билет со словами: «Вы мне одно и то же опять говорите! Какая ж я маленькая если семнадцатый год? А что ростом небольшая – даже лучше в разведку ходить. Я умею стрелять, говорить по-румынски и ничего не боюсь!» И он поверил ее словам! И наложил резолюцию.

Почти три недели, в течение которых шла ускоренная подготовка группы, командир докладывал о Марченко только хорошее. То она лучше других отстреляла, то без робости шагнула к люку перед тренировочным парашютным прыжком, то удачно замаскировалась…

И вот пришло время приземлиться в заданном районе, проводить диверсии и развертывать агитацию среди вражеских войск…

1958 год. Мухин Яков Афанасьевич, собираясь в поездку, уложил необходимое в портфель и вышел к машине. Ему, бывшему командиру партизанского отряда « Советская Молдавия», вспомнилась юная партизанка, уроженка города Рыбницы, куда он направлялся в качестве лектора. Опять ожил в памяти образ юной девочки, он неотступно стоял перед глазами, как живой упрек его командирской совести.

Вся группа героически отбивалась от наседавших гитлеровцев и погибла. Мухин видел перед собой взрослых молодых, красивых людей. И лишь Нина Марченко казалась малышкой, неправомерно, неоправданно попавшей в их круг.

Рыбница встретила столичного лектора гостеприимно. На его лекции о героизме советских воинов и партизан стекалось много народу. И этот день не стал исключением. Яков Афанасьевич в середине лекции с волнением заговорил о Нине Марченко, изложил суть ее подвига и напомнил о необходимости увековечить память землячки. Неожиданно по залу пронесся невнятный говор, настороживший Мухина. А одна из слушательниц довольно громко произнесла:

- Она, кажется, жива!

Нашли адрес Марченко. Не веря услышанному и написанному на бланке, явно озадаченный полковник поблагодарил и отправился на небывалое в его жизни свидание.

Мухин без труда отыскал нужный дом. Сильно волнуясь и сдерживая себя, медленно подошел к входной двери и постучал. Слегка прихрамывая, бабушка открыла незнакомцу дверь. Минута неловкости и неузнаваемости длилась вечность. Не мог поверить Мухин в то, что перед ним стоит та малолетка, что она жива! Все годы думал, что она погибла.

- Выжила, товарищ полковник! Да только тут мне никто не верит, смеются.

- Как мы долетели, что делали в Кагульском районе - знаете: вам докладывали по радио…

Я почти каждый день ходила в разведку или на операции. Вместе с Иваном Анисимовым пробрались к чехословацкому подразделению, строившему оборонительные сооружения. В винограднике, помню, рассказывала группе солдат о положении на фронте, о приближении конца войны. Многие хорошо понимали по-румынски, и я быстро нашла с ними общий язык.

«Мне только шестнадцать, - говорила я, - и воюю против гитлеровцев. У нас, в Советском Союзе, все – от малого до старого – ненавидят оккупантов и поднялись на священную борьбу. А раз весь народ поднялся, то скоро фашистам капут. Чего вы здесь? Уходите домой!..

Примерно такие разговоры состоялись с рабочими румынского батальона. На второй-третий день почти все восемьсот человек разбежались. Солдаты переоделись в крестьянскую одежду и дезертировали.

Много раз ходила на рынок в Кагул. Переодевалась крестьянской девочкой, брала корзину с овощами или фруктами и шла. А на дне прятала листовки, которые незаметно раздавала жителям, подсовывала в жандармские подводы, мотоциклы, машины. На всякий случай носила за пазухой и под широкой юбкой пистолет и «лимонки».

Потом вы приказали идти на соединение к нашим это было уже в августе сорок четвертого. Мы выполнили очередное задание и двинулись в путь. Но недалеко от сел Лучешты, Татарешты нас окружили каратели. Их было не меньше четырех сотен. Пришлось принять бой. Враги лезли с разных сторон. Партизаны метко били по ним, но и сами несли потери. В первые часы перестрелки очередью из автомата подкосило старшего лейтенанта. Затем пули стали выбивать одного за другим. Мы с радистом пробрались к небольшому оврагу. По этому оврагу надеялись выбраться из окружения. Оказалось, что в нем уже сидят каратели. Ночь маленькая, куда не сунемся – всюду они, бьют, гады, из автоматов и пулеметов. А утром начали рыскать по кустам и оврагам. Наткнулись на нас. Ну и опять началось!.. вот радист погиб героем. «Все, - думаю, - кончился… А вам, паразиты, живой не сдамся!» вспомнила: за пазухой у меня последняя «лимонка»…

Бабушка на минуту умолкла, руками обхватив голову. Несколько минут сидела молча, не шевелясь. Затем откинулась к спинке стула, смахнула набежавшие слезы. Потвердевшим голосом продолжала:

- Раненная в коленный сустав левая нога горела, спины я не чувствовала, а тут в правую руку выше локтя, в плечевую кость разрывная угодила, кровь начала хлестать… Левой рукой достала гранату, прижала ее к земле, зубами кольцо предохранителя вытащила. Одно на уме – подорваться. Осталось ослабить пальцы, отпустить рычажок, и все. Прояснение почему-то наступило, все вижу, понимаю, тихо вокруг сделалось. Лежа, как могла, осмотрелась я по сторонам, приподняла голову и краешек неба синего увидела, попрощалась с миром напоследок. И только хотела закрыть глаза, граната уже шипеть начала, - из оврага прямо передо мной показались одна, за ней другая, третья каски. Зверюги фашистские, оказывается, прекратили огонь, и, затаясь, выжидали, пока я кровью изойду до потери сознания и меня можно будет взять живой. Такая тут злость появилась!..

Бросить в них гранату уже не было сил. Так я ее, как смогла, оттолкнула от себя в сторону оврага, и она за краем, над головой выглядывавших карателей взорвалась. Меня тоже оглушил взрыв, окутал дым, и я провалилась в темную бездну…

Первый раз пришла в сознание в кузове грузовика – меня куда-то везли. Открыла глаза – возле носа что-то непонятное, серое, в пыли. Пригляделась, а это солдатский сапог. Кузов был набит ранеными солдатами, а я валялась у их ног. Кто-то, видать, следил за мной, заметил, что я очнулась и ткнул мне сапогом в нос. В глазах у меня помутилось. И так всю дорогу: чуть опомнюсь – снова бьют куда попадя то сапогами, то кулаками, и я теряю сознание. Потом помню какую-то хату с мокрой соломой на полу и за столом – четырех жандармов. Меня окатили холодной водой и хотели заставить говорить. Я молчала. Тогда меня снова били. Сколько длился допрос и где он происходил – не помню. Припоминаю только, что перед закатом солнца меня посадили в повозку и повезли. Сидеть я не могла и тут же свалилась на полок телеги. Сперва возле меня было три жандарма, затем остался только один…

Бабушке опять стало не по себе от воскресшего кошмара тех дней, и она закрыв глаза, помолчала.

Тому жандарму, по-видимому, надоело возиться без толку – я была в безнадежном состоянии. Он решил от меня избавиться. Подвез к крайней хате в одном селе, вызвал хозяйку и сказал ей: «Я везу раненую партизанку. Через два-три дня сюда придут русские. Возьмите ее, может, выходите. А умрет – похороните. Я доложу начальству, что она скончалась по дороге».

Хозяйка оказалась румынской учительницей, согласилась меня принять. Когда жандарм уехал, она позвала местную фельдшерицу. Вместе они обмыли меня, песок изо рта повыковыривали, напоили, перевязали, укол сделали. Фельдшерица ночь просидела возле меня, пока я опамятовалась, пришла в сознание. Утром какой-то старик прибежал и сказал, что по шоссе пошли русские танки. Хозяйка обрадовалась, послала сказать, что в селе лежит раненая советская партизанка.

И в тот же день за мной приехали врач-офицер и старшина. Врач осмотрел меня и насчитал восемь ран на теле. Покачал головой, сам сделал укол, помог старшине перебинтовать меня.

С того августовского дня началось мое кочевание по госпиталям. Одну за другой делали операции, накладывали гипс. Мне становилось хуже – снимали гипс, приводили в сознание.

Затем на пароходе переправили в Одессу. Левая нога стала чернеть. Мне снова предлагали отнять ее и правую руку - и опять я не согласилась. Из Одессы с самыми тяжелыми больными перевезли в Днепропетровск. Там чистили кости, опасаясь, что начнется заражение крови…спасли врачи!  Им я жизнью обязана…

Последний раз меня посчитали совершенно безнадежной и уже вынесли в мертвецкую. Да и в самом деле я была при смерти. Говорить не могла. Поутру пришли врачи, смотрят меня и сожалеют, что такие молоденькие помирают. Разговаривают вслух, а я слышу их разговор хочу крикнуть, что я еще жива, и не могу. Слезинка от горькой обиды выкатилась из одного глаза и засверкала у переносицы. И ее, к моему счастью, кто-то заметил! Старший врач говорит тогда: «Она в сознании. Несите на операционный стол, предпримем последнюю попытку, может спасем…» после этой долгой операции я стала оживать, пошла на поправку. Начали стихать боли, появился аппетит, раны стали затягиваться. Как говорят,  воскресла. Теперь рассказываю о той спасительной слезинке другим – не верят.

В общей сложности мне пришлось перенести одиннадцать операций в госпиталях да две – по возвращении домой в Рыбнице…

Одно время, признаться, обиделась: все меня забыли. Как вернулась из госпиталя, назначили двести шестьдесят старыми, по-нынешнему двадцать шесть рублей, так никому до меня дела не стало. Живи – не тужи. Обиду подогревали еще и те, кого война не тронула. Здоровые, цветущие забудут подчас стыд и совесть, нет-нет и кольнут: «Что завоевала?». Ну, думаю,  смеется тот, кто смеется последним. Вы еще увидите, что не хуже вас жить буду!.. Пошла учиться, получила специальность, стала работать за прилавком. Встретилась с хорошим человеком, сошлись с ним. Постепенно народилось пятеро детей. Трудно, но с помощью родителей, государства вырастила наследников.

В тот вечер Мухин сказал: «Я не прощаюсь, а говорю «До свидания!». Еще не знала бабушка, что это могло значить.

Вскоре о Нине Марченко действительно узнала вся Молдавия. Первой со свежей газетой забежала «остроязычная» соседка: - Нинусь, прочти, что о тебе сочинили. Неужели это было на самом деле?

Бабушка бегло прочла корреспонденцию Мухина, вернула газету. И, стараясь быть равнодушной, спокойно ответила: - Все верно. Если бы такого не было – не писали бы. Опустив глаза и не произнося больше ни слова, соседка ушла. Ей было стыдно вспоминать свои упреки Нине: «Что завоевала..?».

Несколько недель спустя Нине Петровне вручили книжечку-удостоверение персональной пенсионерки республиканского значения. Услышала она о том, что будет получать сто рублей в месяц, и не поверила: «Ох, столько денег!..» Сто рублей ей показались целым состоянием.

Бывшую партизанку наперебой стали приглашать в школы, профтехучилища, организации ДОСААФ, на встречи с призывниками и молодыми солдатами. Мир как бы повернулся к ней другой, парадной стороной. Сама, того не подозревая, Нина Петровна стала «малиновым солнцем» для других.

Мать пятерых детей, бабушка восьми внуков и четырех правнуков, ветеран и инвалид ВОВ, награждена орденом Жукова и орденом ВОВ I степени,  Почетный гражданин города Рыбница она всегда была жизнерадостной, жизнестойкой и неунывающей…

В нашей семье существовала традиция  -  9 мая поздравлять любимую бабушку с днем Победы. В этом году - мы с горестью невосполнимой утраты понесем цветы на могилку,  в честь 65-летия великой Победы.

Сколько же таких бабушек и дедушек, чьи имена должны быть увековечены и кому действительно должны быть посвящены слова: «Никто не забыт, ничто не забыто».