Память Сердца

Сейчас, когда оглядываешься назад, в то теперь уже далёкое прошлое, в тот незабываемый, истоптанный войной и залитый кровью войны 1943 год, в памяти всплывает так свежо и выпукло, что видно до мельчайших подробностей, всё наше непростое детство, опалённое горячим дыханием смертельных сражений нашего народа с его заклятым врагом –  фашизмом.

Обутый и одетый цивилизованной Европой немец, вооружённый ею же до зубов, шёл на нас, не скрывая своих целей: очистить от славян пространство, богатое лесом, нефтью, железом, углём. Эта идея, как мы понимаем, совершенно не гуманная и далёкая от прав человека вообще, многим европейцам понравилась настолько, и это факт, что румыны, итальянцы и другие европейцы в войсках Waffen-SS с оружием и без оружия, во вспомогательных частях немецкого вермахта, претворяли её на нашей земле, как и немцы, на практике. Они грабили, насиловали, убивали и жгли в печах наших людей – детей, женщин, стариков, военнопленных. Все эти концлагеря тоже были построены отнюдь не где-нибудь, а на территории очень свободолюбивой, очень цивилизованной, кичащейся правами человека Европы, так стремительно совершенно забывшей в своих новых поколениях, что эту свободу и эти права, о которых там сейчас так много говорят, им принёс наш многострадальный народ в лице его непобедимой Красной армии.

Наш народ столько перенёс на своём веку, столько бед и горя изведал, что, пожалуй, на всей земле нет другого такого народа по выпавшим на его долю тяжким, невероятно суровым испытаниям, где всякий раз стоял только один вопрос – жить или умереть, склонить голову перед врагом или выстоять и непременно победить. Каждый шаг нашей истории – это борьба за жизнь. И всякий раз в этих страшных потрясениях русские побеждали, спасая себя – и не только себя – как нацию, от неминуемой гибели, но и другие народы. Такой народ достоин, по меньшей мере, уважения в глазах всякого, считающего себя сколько-нибудь образованным человеком, в котором ещё сохранились понятия совести или хотя бы какой-то крупицы её, без всяких двойных стандартов. Другое понятие, другое поведение по отношению к русским нельзя считать иначе, как великий грех перед всевышним, перед всем родом человеческим. Другое понятие для Истины права на существование не имеет. И в этом есть великая правда нашей истории перед другими народами. И мы вправе гордиться этой нашей историей, гордиться нашими предками, её сынами и дочерьми, её известными и безвестными героями. И мы вправе гордо сказать: «Я русский, с нами Бог!» И вера в этом наша бессмертна и непоколебима.

1943 год был годом смертельного противостояния Правды и Света, великой Надежды человечества на подлинное равенство и братство, на справедливость и интернациональное существование против мракобесия фашиствующих мизантропов, против узколобого варварского национализма, готовых подмять под себя всё светлое и чистое, что накопило в себе человечество. Это было гигантское сражение в лице Советского государства и сплотившихся вокруг него народов и других стран за Права Человека. И на священный алтарь этой невиданной ранее на земле битвы положены миллионы жизней советских людей. Никто из сражавшихся на стороне Правды и Света не нанёс таких страшных ударов по фашизму, как наш народ, и никто не заплатил за это больше, чем наши люди.

Да, 1943 год вошёл в историю как переломный, приблизивший долгожданную победу так, что крах германского фашизма стал неминуем и возврата к нему уже не могло быть. Этот год вошёл в историю, когда наша страна была напряжена до предела всех моральных и физических сил, но он вошёл и в историю нашего детства как год создания Суворовских военных училищ. Именно в это невероятно трудное время вышло Постановление Совнаркома, которым предусматривалось образование 9 Суворовских военных училищ, по 500 человек в каждом, 23 специальных ремёсленных училищ по 400 человек в каждом, детские дома на 16 300 детей, дома ребёнка на 1 750 детей, 29 детских приёмников-распределителей на 2000 человек. Это ли не забота Советского государства о своём будущем – о детях! В самые страшные военные годы разрухи наше сиротство было надёжно защищено. Такое не забывается и не может забыться никогда!

Идёт урок немецкого языка. На дворе военная зима 1944 года. За окном по широкому плащу перед зданием училища метёт белая позёмка, сверху белой пеленой падает снег. А в классе уютно и тепло. Широкая, полукруглая во всю стену до потолка печь, с конфоркой из коридора, вся обита тонким железом и покрашена в тёмный цвет, от неё исходит благодатное тепло. Воспитанники, чьи парты стоят ближе к печи, ликуют, трогают руками печь, всем видом своим показывая превосходство над теми ребятами, чьи парты стоят в углу класса. В классе шум и оживление, которые тотчас смолкают при входе преподавателя. Это наш преподаватель немецкого языка, которую мы все звали, очевидно, по фамилии – Вага. Она из поволжских немцев, уже немолодая, с тёмными, зачёсанными назад волосами на непокрытой голове, на плечах серая шаль внакидку, глаза большие, тёмные, добрые. Всё её лицо излучает строгость и доброту одновременно, как будто только что к нам зашла наша общая мать. Но не успела она начать урок, как тишину класса нарушил детский плач. Сначала тихое всхлипывание, а потом всё громче и громче, переходя в рёв. Все повернулись туда, откуда исходил плач. Плакал Гриппич.

Воспитанник Гриппич был тихим и незаметным во взводе до вчерашнего дня, пока вечером, на самоподготовке, офицер-воспитатель не прочитал нам заметку из газеты, в которой описывался бой за N-скую высоту, где проявил геройство командир артиллерийского расчёта сержант Гриппич. Из своего орудия он в одном этом бою подбил сразу три немецких танка «Тигр». В этом поединке он пал на поле боя смертью храбрых. Сначала все слушали, как обычно, когда воспитанник Гриппич вдруг закричал: «Это мой папа!» – во взводе вдруг воцарилась мёртвая тишина. В эту минуту все мы подумали о своих родителях. Шла война, гибли люди, и это могло случиться с каждым из них, а мы все здесь были кто без отца, кто без матери, а кто – круглый сирота. Поэтому мы все сочувствовали Гриппичу, у которого погиб папа, и одновременно гордились его мужеством на поле брани; для нас, мальчишек, это был настоящий пример, как надо защищать Родину. За этот бой сержант Гриппич был награждён посмертно, а его сын, маленький Гриппич, на своей койке после отбоя, уткнувшись в подушку, долго и неутешно плакал.

В этот раз Гриппич всё-таки сорвал урок немецкого языка, и офицер-воспитатель и Вага вывели нас на плац поиграть в игры по немецким сказкам. Снег перестал идти, и неподалёку от того места, где мы играли, несколько пленных немцев уже начали подметать плац. Лагерь немецких военнопленных размещался на соседней с училищем улице, где в наскоро вырытых землянках, обнесённых колючей проволокой, обитали бывшие вояки грозного немецкого вермахта.

Оказавшись среди воспитанников, игравших на плацу, пленный, видимо, растерялся, перестал подметать и, опираясь на черенок метлы, стал наблюдать за ватагой мальчишек, одетых в красивую форму суворовцев, в чёрных шинелях с блестящими пуговицами и пряжкой, в чёрных брюках с красными лампасами и в чёрных с завязанными наверх ушами шапках под каракуль.

В пылу игры, заметив вдруг пленного немца, кто-то из нас, стараясь блеснуть только что приобретенными знаниями немецкого языка, крикнул: «Maus, maus komm heraus!» Что означало: «Мышка, мышка, выходи!» Это из сказки по игре. В шуме и весёлых выкриках играющих, бегая со сверстниками, я вдруг как-то невзначай бросил взгляд на военнопленного, и меня поразило его лицо: осунувшееся, изрезанное глубокими морщинами, заросшее рыжеватой щетиной, оно как бы застыло среди моросящих снежинок. Из-под надвинутой форменной кепки с опущенными наушниками смотрели голубые, водянистые с белёсыми ресницами глаза. Непослушными губами немец повторял одно и тоже: «Hitler – kaput, Krieq – nein, Kinder, Kinder...» По щетинистым щекам его катились крупные слёзы… Это почему-то запало тогда мне в душу и не потерялось из памяти за все эти долгие годы.

Уже теперь, пройдя свои многие и многие километры, свои дни и ночи, свои промчавшиеся так быстро годы, не перестаёшь удивляться той филигранной и необыкновенно профессиональной работе наших кадровых органов в те суровые военные годы. Характерно, что создаваемые в освобождённых после фашистской оккупации районах Суворовские училища были в кратчайшие сроки снабжены всем необходимым инвентарём и учебными пособиями и, прежде всего, кадрами – от хозяйственных служащих и истопников, от сержантов и старшин, подлинных наставников, от высокопрофессиональных педагогов-офицеров-воспитателей и преподавателей школьных дисциплин до авторитетных и многоопытных руководителей, у которых всегда было чему поучится.

Нас окружали всесторонне подготовленные и преданные своему делу и долгу люди, в работе с детьми душевные, отзывчивые на чужую беду и горе и безгранично любящие свою Родину педагоги с большой буквы. Они заменяли нам воюющих и павших в героической борьбе с немецко-фашистскими оккупантами наших отцов и матерей, братьев и сестёр. Это они воспитали в нас то суворовско-кадетское братство, которому присущи великая любовь к своему народу и безграничная преданность своей любимой Родине, которые мы пронесли, как Знамя, через всю свою жизнь.

Не могу забыть маленькую, худенькую Елизавету Петровну Кузьменко, мою первую учительницу, которая научила меня читать и писать, привила любовь к слову, к русскому языку. Однажды она позвала меня к себе домой. Домик её с небольшими оконцами располагался за училищем, на взгорке. Окна заставлены горшочками с геранью, на стенах фотографии в рамках, этажерка с книгами. Она достала с полки старое издание пушкинских сказок с картинками и с удовольствием мне рассказывала о Пушкине. Научившись читать, я всё свободное время засиживался в довольно обширной библиотеке училища. Первую толстую книгу «Джура» Павла Лукницкого я не только прочитал от корки до корки, но и хотел, вернее, мечтал её всю переписать, бумаги не было. Вторая книга, которая поразила моё воображение, была «Как закалялась сталь» Николая Островского. Дочитывал я её всю ночь на кровати, у входа в спальню, под дежурным светом от синей лампочки, а утром меня на носилках унесли в больницу из-за того, что я не мог встать. Больница была в конце плаца в небольшом двух- или трёхэтажном доме, где меня быстро поставили на ноги и вскоре я опять был за любимым занятием – чтением и рисованием.

До сих пор помню, как в одно из воскресений военного февраля Елизавета Петровна водила нас к домику Ильи Ефимовича Репина. Был морозный день. В худеньком пальтишке в довольно сильный ветер она вела нас через весь Чугуев на его окраину. В стороне, не доходя до железнодорожной станции, дорога сворачивала налево и вела на Малиновку, а чуть выше стоял небольшой домик, окнами на дорогу. Это и был дом, где родился русский художник Илья Ефимович Репин. Дом был заколочен, так как шла война, и, естественно, музей великого художника в это время не работал, но Елизавета Петровна с восторгом водила нас вокруг него и, показывая на окна, рассказывала, как Репин, когда был маленьким, рисовал, за неимением бумаги, рисунки на оконных стеклах, а прохожие с интересом разглядывали их. За дымкой лет всё отчётливее встаёт в памяти то великое и незабываемое прошлое нашего героического народа, те простые душевные и добрые люди, с которыми свела нас судьба и в суровые годы войны, и потом, в годы мирного строительства в период нашей учёбы в Суворовском училище.

Ах, Боже мой, какие это были удивительные и замечательные люди: и Александр Антонович Голинский, наш командир взвода из г. Пирятина на Полтавщине, и старшина Викторов из Стодолищенского района Смоленской области, и полковник, ещё с царских времён, Томашевский, наш начальник училища в г. Чугуеве, и майор авиации Дмитрий Романович Чигринец, старший преподаватель русского языка и литературы, и наш незабываемый математик Елена Владимировна Антонова, и кабинет географии, где священнодействовал романтик Виталий Черныш! А преподаватель рисования, наш любимец, седовласый Артамонов, который когда-то учился в художественном училище с Владимиром Маяковским, а за ним и преподаватель черчения и рисования Чеков! И много-много других, теперь незабвенных, мудрых, ласкающих доброй памятью о себе наши души людей.

Каждый из них, наших наставников, воспитателей, преподавателей, командиров, был, несомненно, личностью, человеком мужественным и достойным того, чтобы мы, мальчишки так их любили, уважали и восторгались ими. И особенно выделялся среди всех преподаватель физподготовки майор Чернышенко Константин Филиппович. Это он, участвуя в боевых действиях на Халкин-Голе, в одном из боёв, когда сошлись в рукопашную, орудуя только штыком против пяти нападавших японцев, вышел победителем! Это он в самом начале войны при погрузке воинского эшелона, невзирая на опасность, сбил фашистский самолёт одним выстрелом из винтовки! Это он, мастер спорта СССР по фехтованию, научил нас, мальчишек, прекрасно владеть шпагой, рапирой и эспадроном, и каждый суворовец нашего выпуска стал разрядником по одному или двум и даже трём видам спорта, а многие получили судейские категории по спорту. А разве можно забыть бои «султанчиков» на сцене училищного клуба или спортивные соревнования в нашем бассейне?

Наш замечательный преподаватель немецкого языка Тамара Александровна Копочинская пришла к нам с боевыми наградами за участие в многократных агитационных мероприятиях на передовой, одно время она была даже переводчиком у маршала Рокосовского. Мы все ею восхищались!

Не хочется кого-то забыть и невозможно всех перечислить. Но о преподавателе конной подготовки не могу не сказать хотя бы несколько слов.  Евдоким Романович Калюжный был удивительно цельным и немногословным человеком, в его лице с чапаевскими усами и во всей невысокой, но плотно сколоченной фигуре чувствовалась какая-то непоколебимая уверенность в том, что он говорит и что делает. Он не садился на лошадь, нет. Он как-то взлетал на неё и тотчас сливался с ней, становясь с лошадью как единое целое. И мы заворожено следили за каждым его движением и слушали каждое его слово. Говорил он негромко и не суетился в манеже, где начинались занятия по конной подготовке, но и мы, и, как ни странно, лошади подчинялись ему без всякого над собой усилия – легко и свободно, как будто всю жизнь только этим и занимались, причём с охотой. Евдоким Романович в молодости участвовал в Первой мировой войне, был награждён за храбрость четырьмя георгиевскими крестами, потом ушёл в конницу Будённого, участвовал в Великой Отечественной войне. Однажды я увидел его встречу с Будённым. Манеж, который располагался на территории училища, был огорожен довольно высоким забором, но мы, мальчишки, прильнув к щели в заборе, ухитрялись наблюдать за тем, что там происходит. В свой приезд в Суворовское училище Семён Михайлович, прежде всего, навестил своего старого знакомца Евдокима Романовича Калюжного. В щель, к своему великому удивлению, мы наблюдали, как С.М. Будённый крепко обнимал нашего преподавателя конной подготовки, а потом потрепал по холке лошадь, которую показывал ему Евдоким Романович. Мне показалось, что они говорили о лошадях, как о людях. Евдоким Романович был, как всегда, во френче, ещё царского покроя, на груди – четыре георгиевских креста и советские ордена: орден Ленина и орден Боевого Красного Знамени.

Да, необыкновенные это были люди, суровые и мужественные, но свинцовые ливни и грозы наших времён не огрубили их сердца, сохранив в них огромную человеческую душевность и любовь к людям.

Течёт река жизни. Быстро летит время, всё более отдаляя от нас события, свидетелями и участниками которых мы были. Жизнь всегда была определена целью и смыслом, за спиной у нас была наша огромная страна с её непростой и героической судьбой, и это множило наши силы. Мы гордились и сейчас гордимся нашим старшим поколением – нашими отцами и дедами. Не известно, как повернулось бы колесо человеческой истории, если бы наш народ не одолел фашизм, если бы не спас Европу и целый мир от коричневой чумы. Судьбоносные события ХХ века, в которых главенствующую роль играла Россия, стали решающими в деле спасения человечества от неминуемой катастрофы.

Мы были все разные во взводе мальчишки и такими же разными остались после окончания Суворовского училища. Но нас объединяло то, что потом из военного детства и юности выросло и закалилось и с возмужанием приобрело те качества, которые составляли самую сущность советского офицера, а именно глубокие военные знания, отточенное мастерство в их применении на практике и безграничную преданность своей Родине. И мы были верны нашему армейскому и суворовскому братству, той дружбе, которую пронесли через всю военную службу и потом, на гражданке, следовали её заветам во всём. Сейчас уже многие из нашей суворовской когорты ушли навсегда, но оставшиеся ещё крепче сжимают поредевшие ряды, и братство наше от этого не убавляет силы. Нет Саши Борзенко, Генки Солодова, Коли Подольского, но оставшиеся кадеты не сдаются. Продолжает решать проблемы философии и писать яркие замечательные книги профессор Роберт Савушкин, несут знамя кадетского братства Артур Водоводов, Владимир Шевченко, Вячеслав Николаев – полковники в отставке, убелённые сединами ветераны Вооружённых сил СССР, ещё трудится первосуворовец Владислав Малышев и многие другие. Растёт и ширится суворовско-кадетское и нахимовское братство, и в первых рядах его генерал-полковник Александр Ковтунов, Валерий Куделин, Александр Спасивцев, Виктор Яцына, Александр Кибардин и многие другие. Трудятся летописцы нашего кадетского братства Вера Финансова и Ольга Потькалова.

Слава им всем, бывшим и настоящим суворовцам, преподавателям и воспитателям, которые всю свою жизнь посветили Родине-матери, укреплению и защите её священных рубежей. Память о них нетленна, а жизнь достойна подражанию для новых поколений суворовцев и нахимовцев – продолжателей традиций своего народа и его великих полководцев. Да будет так! Вениамин Горобец