Память Сердца

Район, в котором я родился и вырос, назывался «Уралка». Это название закрепилось потому, что жили там потомки ссыльных уральских казаков. А двор наш огромный (бывший караван-сарай) назывался «царским». Не думаю, что это было связано с верноподданническими чувствами. Скорее, в насмешку. Тем более что единичные граждане (самые смелые) с оглядкой, но называли двор «ишачьим». Опять же по аналогии с караван-сараем. Кстати, во дворе было столько пацанов, сколько не могла выставить ни одна улица, а то и две-три. Так что «настроения» такие пресекались жёстко. Что и получало молчаливое одобрение мужской части нашего двора, состоявшего на девять десятых из фронтовиков, прошедших войну в действующей армии.

Уместно сделать небольшой исторический экскурс. Чарджоу ещё до нашей эры являлся столицей дербиков (городище Чарджуй), царицей которых была легендарная Томирис. Это она разбила войско персидского царя Кира, попытавшегося завоевать массагетов. Это она бросила его голову в бурдюк с кровью со словами: «Ты хотел крови – пей». И во время второго нашествия, уже Дария, дербики под предводительством Томирис преградили путь отступающему персидскому войску на левый берег Амударьи, да так, что только жалкие остатки стотысячной армии смогли вырваться и спастись бегством.

В Чарджоу проходил службу и будущий генерал И. В. Панфилов, командир 316-й дивизии, защищавшей Москву. Здесь жил и отсюда ушёл на фронт Ц. Л. Куников, командир первого десанта на Мысхако (Малая земля). А поселения уральских казаков появились вдоль Амударьи в конце XIX века, куда их сослали по высочайшему повелению Александра III за то, что они, будучи старообрядцами, не признали церковную реформу патриарха Никона. Именно на Уралке были остановлены и разбиты войска эсера Фунтикова, поднявшего мятеж в Ашхабаде в 1918 году. Не будь этого и захвати они мост через Амударью, дорога на Ташкент была бы открыта. И кто его знает, какая власть была бы в Закаспии.

Фронтовики, жившие в нашем дворе, были рядового и сержантского состава. Но не припомню случая, чтобы кто-нибудь из них рассказывал о войне. Об этом старались не вспоминать. Сейчас можно только предположить, что слишком свежо всё было в их памяти. Все ужасы и тяготы, через которые им довелось пройти. Двор был очень большой, поэтому каждое воскресенье мужики устраивали хашар. Всегда находилась какая-то работа. И всем двором до обеда её выполняли. А потом накрывался общий стол, и народ гулял.

Но ни в одном хашаре никогда не принимал участия наш самый ближний сосед Семён Кривда. И только спустя годы я узнал причину – во время войны он служил в заградотрядах. Я не видел за много лет, чтобы кто-нибудь из соседей с ним здоровался, разговаривал и уж тем более заходил к нему в гости. Так и жили они с женой тётей Феней один на один. Единственной отрадой был Джульбарс – немецкая овчарка, которую дяде Сене подарил мой дядя Имам, вернувшись из армии. А когда Джульбарс погиб под колёсами автомобиля, дядя Сеня совсем захандрил. Дальше – больше. Умер он в 1967 году. И по просьбе тети Фени я изготовил очень скромную табличку с надписью: Кривда Семён. 1910–1967. На зелёном фоне чёрной краской.

Баба Ксеня

Сейчас даже трудно вспомнить, сколько человек жило во дворе. Но особенно в память врезалась баба Ксеня. Маленькая, тихая, худенькая женщина. Всё взрослое население двора относилось к ней с подчёркнутым вниманием и уважением. Это, естественно, передавалось и нам. Её единственный сын погиб 9-го мая. Похоронка пришла после Победы, когда двор уже отпраздновал её. Ну что тут скажешь? Как и чем утешишь? Война. И затихали самые громкие игры и споры, когда баба Ксеня проходила возле нас. Все застывали и очень тихо здоровались с ней. Она отвечала просто кивком. А на её лице появлялась слабая улыбка. И смотрела она на нас с какой-то непередаваемой нежностью и печалью.

Дед

Когда смотришь современные фильмы – голова идёт кругом. Откуда сценаристы и режиссёры черпают сюжеты? Всё построено на таких парадоксах, что в современной реальности кажется невозможным. Однако жизнь наша преподносит такие сюжетные сюрпризы, что любая фантазия киношников оборачивается детским визгом на лужайке. Сама чистота и невинность. Иначе чем объяснить, что мой «раскулаченный» дед Базарбай (имевший одну корову, коня, ишака, 5 баранов) положил на алтарь Победы двух сыновей. Карим, прошедший и финскую кампанию, погиб 22 июня 1941 года. Алим умер от ран в 1946 году. Третий, Хаким, ушедший на фронт добровольцем в 17 лет, вернулся без левой руки. Воевал под Ленинградом. Сам дед умер 23 апреля 1945 года. Бабушка Фатима погибла случайно в 1936 году, в одном из эпизодов «классовой борьбы». Трагедия почти полностью уничтоженной семьи. Так и канул бы в Лету мой дед, если б не было ещё троих детей. Их-то в детдоме и вырастило государство, погубившее старшее поколение, но воспитавшее трёх ярых сторонников советской власти. А если сюда прибавить старшую дочь деда, умершую от голода в 1942 году, и внучку, также воспитанницу этого детдома, то всё становится на свои места. Как у А. Рыбакова – сплошные «Дети Арбата». А на наш восточный манер – «Дети Рабата» (Рабат – постоялый двор.)

Не только великие оставляют свой след в истории. Мой дед как личность тоже делал историю, как тысячи других дедов и бабок, оставив в наследство своим потомкам огромную страну. И самое главное – жизнь. Одним из слагаемых Победы, как мне сдаётся, было то, что вся огромная страна наша и состояла из таких вот «уралок», «хивинок», «вагонок», «купалок», «хитровок» и даже «шанхаев», которые в лихую годину послали сынов и дочерей на защиту своей земли. И враг ничего не мог противопоставить, потому как не было у него ни «уралок», ни «вагонок», ни «шанхаев». И это вполне серьёзно, ибо такое «административное» деление даже сегодня представляет собой одну из составляющих силы и единства народа. Потому как солдат на войне, прежде всего, думает о том, что скажут о нём дома, на улице, во дворе. А не о том, что написали про него в самой что ни на есть центральной газете. Так было. И так наверняка будет.

Два Семёна

Во дворе жили два Семёна – Голубев и Сушков. В войну оба работали машинистами паровозов. Голубев был поживее, поухватистей и потому в дворовых застольях был «своим». Впрочем, фронтовики очень уважали их обоих. Особенно артиллерист дядя Володя Недобежкин и танкист Николай Парамошкин. А Семён Сушков редко принимал в этом участие. Тогда фронтовики шли к нему и чуть ли не матом «убеждали» его в том, что без машинистов и железнодорожников вообще войну было не выиграть. «Ты что, Семён, – кричал артиллерист, – хотел, чтобы я снаряды к своим гаубицам через всю страну на лошадях да на ишаках подвозил? Выходи, тебе ещё с прошлого раза наркомовские положено, а сегодня ещё и штрафную». И только тогда Семён Сушков присоединялся к обществу, но было видно, что ему приятно.

А Голубев Семён запомнился тем, что, несмотря на хозяйственность, опекал Фросю (так все её звали, даже дети), которая потеряла мужа в войну. Фрося Поженились они перед самой войной. Детей не было – не успели. В 41-м он пропал без вести. Конечно же, ей ничего не было положено за него. Высокая, стройная, красивая спивающаяся женщина. Очень похожая на Людмилу Чурсину. Жила она в комнатёнке рядом с Голубевыми. И они, как могли, её поддерживали. Впрочем, это делал весь двор. Но Семён Голубев ещё постоянно защищал её права на эту «жилплощадь». А когда он умер, пришли новые жильцы и выпроводили Фросю в кладовку-сарай. Там впоследствии она и умерла. Но пока была жива, почти каждый день, крепко выпив, шла к воротам «ждать своего», как она говорила. Бабки, сидевшие у ворот, уже не уговаривали её идти спать: «Нехай стоит. Бабье дело ждать». Так и ждала до самой смерти. Может, хоть «там» его встретила? Она ведь всю жизнь была верна «своему», которого так и не дождалась.

Недобежкин

Одним из самых известных и в то же время самых незаметных во дворе был дядя Володя Недобежкин – фронтовик, артиллерист. Бывало, выпив (надо сказать, пил он редко), соберёт всех пацанов, благо, «личного состава» хватало не на одну батарею, распределит по «орудиям», и начинаются «углы», «трубки», «градусы». Наконец следует: «Батарея! Огонь!..» После этого он уходил к себе. А мы ещё долго обстреливали воображаемого противника. Наконец взрослым это надоедало, и они ненормативной лексикой разгоняли «артиллерию РГК». Иногда дядя Володя увлекался, и начиналась его «канонада». Тогда моя мама кричала ему:

– Дядя Володя, кончай войну. Гитлер капут!

А он ей в ответ:

– Роза, вот так я их бил за твоих братьев… – и, почему-то показывая на меня: – И за его деда, и за мать твою, Роза. Иху мать!

– Ну за мать не совсем верно-то, дядя Володя.

– Тогда просто иху мать… – и молча уходил к себе.

Работал он в МЧ на железной дороге электросварщиком. Специалист был от бога. Мы с его сыном Виталькой часто приходили к нему на работу. После смены он вёл нас домой. По пути заходил в магазин. Покупал свои сигареты «Южные – никому не нужные», что-нибудь и нам.

Дядя Володя очень любил читать. Сзади нашего двора располагалась районная библиотека. Для меня это было царство книг. Ещё не умея читать, часто просил дядю Володю рассказать, что он читает. Детективы, конечно, он пересказывал. А «12 стульев» и «Золотого телёнка» просто читал мне вслух. Я и сейчас знаю их практически наизусть. Тем более что эту традицию ещё больше упрочил наш зав. отделением, тоже фронтовик, Георгий Семёнович Петренко, знавший шедевры Ильфа и Петрова назубок. Ну а две-то главы обязан был знать каждый молодой врач.

Родители

Так сложилось, что мои родители не могли уделять мне много внимания. До трёх лет я был под присмотром маленькой мамы (мама большая училась). Отец с утра до вечера на работе. После трёх лет была няня Прасковья Михайловна – тётя Пана. А далее школа, где меня научили читать.

Вот тогда для всех начался кошмар. Потому что читал я всё подряд, ибо детские книжки меня уже не интересовали. Их все до школы прочитал мне мой отец и тётя Пана. Когда были прочитаны даже все «Родные речи» старшеклассников, живших во дворе, дядя Володя Недобежкин дал маме дельный совет: «Роза, запишись в нашу библиотеку, и пусть Валя на твой абонемент даёт ему книги». Сказано – сделано. Валя – очаровательная девушка, – только задала вопрос:

– Какие книги ему выдавать?

– Любые, – ответила мама, – только без картинок.

Но когда во втором классе я подошёл к маме с «Ямой» Куприна, она пришла в ужас. Ибо я пытался выяснить непонятные моменты. Это был 60-й год. Другая жизнь. Другая мораль. Или, может, просто была Мораль. Ничего, обошлось. Но с этого дня отец каждое воскресенье стал покупать мне 1-2 толстые книги. Первой был роман М. Иокаи «Сыновья человека с каменным сердцем». И вот уже более 50 лет это одна из самых моих любимых книг. Когда мне бывает не очень хорошо, я читаю её снова и снова.

И ещё об одной книге. Когда в маминой школе открылся музей «Молодая гвардия», на открытие его приехала Елена Николаевна Кошевая – мама Олега Кошевого. Её книгу «Повесть о сыне» я читал ещё раньше, и вот она, будучи у нас в гостях, подарила мне книгу «Молодая гвардия», с дарственной надписью. Можно понять мою гордость и радость, тем более что тогда разница в возрасте между мной – подростком, и погибшими ребятами была всего один-два года.

И отец, и мама – воспитанники одного детского дома военного времени. Их не надо было «учить жить». Но мне, в частности, ими было отдано всё. Прежде всего, любовь. И, естественно, затем всё остальное. Ибо они лучше других знали, что такое отсутствие родительской любви и ласки.

Мост

Одним из самых сильных впечатлений детства был Амударьинский мост. Война давно закончилась, но его продолжали охранять, как и прежде. Колючая проволока, запретная зона, на каждом пролёте часовой с ППШ. Бронеколпаки на въезде и на выезде. И множество зенитных орудий по правому берегу. Командир полка, полковник Сучинов, нередко брал меня в штаб. Он очень хотел, чтобы я стал офицером. Жена его Галина Кузеевна, была главбухом в школе, где директорствовала моя мама. Своих детей у них не было и, наверное, поэтому они так много внимания уделяли мне. Однако орудия убрали только в середине 60-х годов. А мост был построен в 1899 году русскими инженерами. И стоит до сих пор. И кто его знает, сколько ещё простоит?

Не надо никому объяснять, что во время войны это была в прямом смысле жизненно важная артерия. По ней, единственной, шла бакинская нефть – кровь войны. И все попытки уничтожить мост были пресечены. А кто знает, сколько их было? А во дворе мы точно знали, где были вырыты окопы на случай бомбёжки моста. Жили-то рядом, так что в случае чего могли пройтись и по жилым кварталам: хотя географически до линии фронта были тысячи километров, но она и физически, и морально проходила через каждое сердце. А иначе победить было не возможно.

Немцы

Все дети в послевоенную пору играли в войну. Но по-разному. Те, кого война опалила, играли по-взрослому – так, как в фильме «Подранки». А кто родился после войны, играли понарошку. Но враг был известен, его люто ненавидели, поэтому все хотели быть «нашими». И хотя взрослые не распространялись на тему войны, мы же видели слёзы бабушек и матерей. Чёрные платки, поминальные свечи и фотографии солдат, не вернувшихся с войны. А они были в каждой квартире нашего огромного двора.

Впервые я увидел немцев в 1960 году. Мы отдыхали в горах с мамой. Там я познакомился с Володей Роу. Он научил меня играть в шахматы, правда, постоянно выигрывал. Оно и понятно. Как-то под вечер его отец повёл нас на ближайшую горушку. Когда взошли на вершину, отец Володи обратился к нему на каком-то не понятном языке. Это был совсем не тот немецкий, какой мы слышали в кино. Я тогда этого просто не мог знать. Поэтому и спросил:

– Что за язык такой?

– Немецкий… – ответил Володя, – мы же немцы.

Что творилось в моей душе тогда, даже сейчас не могу передать… Вечер, никого вокруг из своих, а немцы, вот они, рядом. Не помню, как скатился с горы, прибежал к себе и, захлёбываясь от ужаса, сказал маме, что вон на той горе – немцы! Маме, конечно, стоило большого труда понять ситуацию, успокоить меня и объяснить, что это наши советские граждане. Что никакой угрозы от них никому и мне тоже не исходит. И всё же детским своим умом я не мог до конца уразуметь происходящее. Может быть, поэтому больше с Володей я в шахматы не играл.

...И всё же

«Память есть опыт личной жизни», – говаривал нам на лекциях профессор С. Д. Шахов. В 1941 году он был эвакуирован из Киева и читал нам лекции по гистологии. А с человеческой памятью случается всякое. Было же у некоторых, особенно в 70–80-е годы, «то, что было не со мной, помню». А те, кто прошёл войну в окопах, на передовой, в те годы многие ещё были живы, просто ничего не рассказывали. Некоторые события даже личной жизни вспоминать не очень-то хочется. А тут война. И они видели её лицо. Тем более о некоторых событиях не только говорить и вспоминать-то было тогда опасно.

Всматриваясь сейчас в их лица, подёрнутые дымкой времени, я представляю их в едином строю, со всеми боевыми наградами. Только один раз довелось увидеть их со всеми регалиями на груди, когда хоронили дядю Ваню Кудаева. Эта была особая дань уважения боевому товарищу. У нас, мальчишек, рябило в глазах от множества орденов и медалей.

Вспоминаю и своего тестя Имамова Амана Назаровича, у которого боевых наград было семь. И среди них самая что ни на есть солдатская медаль «За отвагу». Он никогда не рассказывал, сколько ни просили, про Сталинградскую битву и вообще о войне. Но до самой смерти своей во сне ходил в атаку, крича «Ура!» Или кричал такое, что было всем понятно – дело аховое, и надо выкручиваться. А если проще – стоять насмерть! Так до конца жизни все они и стояли. Иначе они просто не умели.