EN

Опыт борьбы с удушьем

 

Опыт борьбы с удушьем

Анна Гамалова

Бродский не любил биографий и запретил друзьям участвовать в создании его жизнеописания. Острые глаза Бродского внимательно смотрят с фотографий на дерзнувшего подступиться к хрестоматийной биографии; дерзнувшему приходится или объясняться, или защищаться иронией; и то и другое равно бессмысленно.

Фото: предоставлено М. ЗолотаревымБиограф ­Бродского Лев Лосев начинает жизнеописание своего героя не с отца и матери, а с времени и места: 24 мая 1940 года, Ленинград. Городское пространство – с его перспективами, небом, водой, с многочисленными культурными слоями, проступающими сквозь современность, – и сама современность, тяжеловесная поступь советской истории ХХ века, – вот система координат, во многом определяющая поэтику Бродского…

Отец, Александр Иванович Бродский, был фотографом. Мама, Мария Моисеевна Вольперт, бухгалтером. Жила семья небогато. Детство Бродского текло в коммуналках; в квартире, где прошла юность поэта, у семьи было «полторы комнаты»: родители жили в одной комнате, в другой часть занимала детская, а часть – фотолаборатория отца.

Через год после рождения мальчика началась война. Отец стал фронтовым фотокорреспондентом, мама и сын пережили первую блокадную зиму и в 1942 году уехали в эвакуацию в Череповец, к родителям матери. От блокадной зимы память ребенка сохранила одно: «Мать тащит меня на саночках по улицам, заваленным снегом. Вечер, лучи прожекторов шарят по небу. Мать протаскивает меня мимо пустой булочной». В Череповце Бродскому запомнилась полуподвальная квартира, испеченная бабушкой булочка в виде птички с изюмным глазком. Мать рассказывала, что в Череповце застала однажды трехлетнего сына за книгой «Так говорил Заратустра». Она взяла у него книгу и вернула вверх ногами; мальчик тотчас же перевернул ее как надо. Еще одно воспоминание из детства Бродского – огромная толпа народу на Литейном и праздничный салют Победы.

Отец после войны служил в Китае до 1948 года, вернувшись, нашел дома незнакомого подросшего сына. Отношения между ними складывались непросто. Ося плохо учился, отец мог его сгоряча выпороть ремнем – но и разговаривал с ним всерь­ез, и защищал его в школе, и учил фотографии.

C матерью. 1946 год. Фото А.И. Бродского. Из архива М.И. Мильчика \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымС отцом. 1951 год. Фото М.М. Вольперт. Из архива М.И. Мильчика \ Фото: предоставлено М. ЗолотаревымМальчик рос нервным, впечатлительным и вспыльчивым. В строгий порядок школы никак не вписывался: в тетрадях рисовал, писал некрасиво, учителям мог нагрубить. В результате ему пришлось сменить пять школ; в седьмом классе он остался на второй год с четырьмя годовыми двойками. После седьмого класса он пытался поступить во Второе Балтийское училище – мечтал стать подводником, но его не взяли; сам он считал, что из-за «пятого пункта». В школе его дразнили «жидом», он вспыхивал и дрался. Осознать свое еврейство как изгнанничество ему пришлось довольно рано. Однако основой его самоидентификации национальная принадлежность не стала – скорее, по Цветаевой, – «в сем христианнейшем из миров поэты – жиды». Для Бродского была характерна самоидентификация не по крови, а по культуре. А по культуре он принадлежал к русской интеллигенции, ориентированной на христианскую ­Европу и тесно с ней связанной.

Из школы он ушел в восьмом классе, устроился учеником фрезеровщика на завод «Арсенал». Какое-то время потом он учился в вечерней школе, потом посещал лекции в университете вольнослушателем, но никакого формального образования не получил. Все его знания, позволившие ему, недоучке с восемью классами образования, стать университетским профессором в Америке, это результат интенсивного само­образования.

Поиск

Тогдашним знакомым он казался здоровым и сильным парнем. Полгода он работал на «Арсенале», ушел фрезеровщиком. После этого думал поступить в медицинский институт, пошел работать в прозекторскую, ушел и оттуда. Несколько месяцев проработал истопником в котельной, потом смотрителем маяка на выходе из ленинградского порта. Устроился в геологическую экспедицию – объяснял это тем, что «мечтал путешествовать по свету». С 1957 года начал работать в экспедициях – в Архангельской области, на Дальнем Востоке, затем в Якутии и в районе Каспия. Работу свою Бродский описывал без всякой романтики: тьма-тьмущая комаров, почти вся партия состоит из «бичей», «вы таскаетесь по тайге, по этим совершенно плоским, бесконечным болотам. Согнуты в три погибели. Разогнуться потом совершенно невозможно». При этом надо тащить тяжелые приборы. В это время он писал в письме своей школьной подруге, что отказывается от продвижения по «иерархической лестнице»: «Я уже давно решил вопрос о цели. Теперь я решаю вопрос о средствах. <…> То, что я делаю, это только поиск. Новых идей, новых образов и, главное, новых форм».

Дом Мурузи в Петербурге на Литейном проспекте, 24, где с 1955 по 1972 год жил Иосиф Бродский. Фото 1970-х годов \ Фото: предоставлено М.&nbsp;ЗолотаревымЖизнь в экспедициях была трудной и не очень сытой: тушенка, водка, чифирь. Приходилось таскать тяжести, выворачивать огромные камни, вывозить поваленный лес – это была тяжелая физическая работа. Больное сердце пока не давало о себе знать. В 1958 году Бродского не призвали в армию, по некоторым сведениям, из-за инфаркта у отца, а в 1962-м признали негодным по болезни сердца.

За восемь лет – с 1956 по 1963 год – Бродский сменил 13 мест работы, причем проработал на них в общей сложности 2 года 8 месяцев. Такая смена работ позволяла оставаться вне «воспитательного воздействия коллектива» и внимания комсомольской и партийной организации. Собственно, индивидуализм Бродского и его явная несоветскость – не антисоветизм, а именно несоветскость – и были основной претензией власти к поэту. «Диккенс был реальнее Сталина и Берии, – писал Бродский в эссе «Меньше единицы». – Более чем что бы то ни было романы определяли характер нашего поведения и разговоров, и девяносто процентов разговоров было о романах... <…> Книги стали первой и единственной действительностью, тогда как сама действительность считалась вздором и докукой».

Он слушал лекции на филфаке ЛГУ. Много читал – русскую и мировую классику, потом европейскую модернистскую литературу, которая начала приходить в СССР с началом оттепели. Значительную часть его чтения составляли польские журналы, в которых можно было читать недоступные произведения западной литературы; Бродский «ради чтения Кафки и Камю выучил польский язык», пишет Лосев. Стихами он увлекся поздно: сам признавался, что не читал стихов, кроме входивших в школьную программу, до 16 лет, впрочем, с удовольствием вспоминал, как в школе читали вслух «Евгения Онегина» и «Горе от ума». В это время Бродский определился со своими поэтическими пристрастиями, отчетливо выделяя среди поэтов «золотого века» Батюшкова и Боратынского, находя много хорошего у Алексея Толстого и не прощая Тютчеву его «шинельных од». Самым крупным русским поэтом ХХ века он считал Цветаеву – и его стихи, начиная с ранних, роднит с цветаевскими предельная честность и бескомпромиссное отчаяние. Из современников он в юности больше всего ценил Слуцкого – даже специально ездил в 1960 году в Москву, чтобы с ним познакомиться; о Слуцком написал позднее, что для него характерна «жесткая, трагичная и равнодушная интонация», свойственная выжившим. Интонация была востребована временем (это отчасти ответ на вопрос немецкого философа Теодора Адорно, как можно писать стихи после Освенцима), а поэтический опыт Слуцкого оказался совершенно адекватен поискам Бродского.

В геологической экспедиции. Якутия. 1959 год. Из архива Я.А. Гордина \ Фото: предоставлено М.&nbsp;ЗолотаревымЛичная карточка И.А. Бродского в отделе кадров завода «Арсенал» \ Фото: предоставлено М.&nbsp;ЗолотаревымПисать стихи Бродский начал в 17 лет. Среди первых проб его часты верлибры; уже среди романтических первых стихов попадаются индивидуально «бродские», с характерной интонацией, с четкостью деталей – с «лица необщим выраженьем»; эту цитату из Боратынского он особенно любил. В 1960-м он опубликовал пять стихотворений в поэтическом журнале «Синтаксис», который самостоятельно издавал студент Московского университета Александр Гинзбург. «Синтаксис» был ошельмован в газете «Известия», Гинзбурга посадили на два года по другому поводу, а поэтов, которые публиковались в журнале, стали таскать на допросы в КГБ. Но Бродского впервые арестовали 29 января 1962 года по другому делу – Уманского и Шахматова. Олег Шахматов, бывший летчик и музыкант, входил в кружок Александра Уманского, где увлекались восточной мистикой и эзотерикой, он и познакомил Бродского с Уманским. Летом 1960 года Бродский поехал навестить Шахматова в Самарканд, где тот в это время жил, привез рукопись Уманского, которую они хотели передать с оказией за рубеж. Приятели вместе придумали бежать за границу; для этого надо было «вырубить» пилота и угнать самолет. Бродский, по его словам, перед самым вылетом самолета передумал: понял, что не готов никогда больше не увидеть близких людей, не готов бить пилота по голове – и на том затея закончилась. Но через год, когда Шахматова арестовали за незаконное хранение оружия, он сообщил властям, что в Ленинграде действует подпольная антисоветская группа Уманского, и назвал Бродского в числе ее членов, упомянув об истории с угоном самолета. Бродского арестовали, но предъявить ему было нечего, и его отпустили. Однако под наблюдением он оставался всегда.

В 1961 году Евгений Рейн познакомил Бродского с Ахматовой. Бродский говорил, что только после второго или третьего визита «вдруг понял – знаете, вдруг как бы спадает завеса – с кем или, вернее, с чем я имею дело». Он говорил, что общение с Ахматовой дало ему очень многое не только в поэтическом смысле, но и в области этики, в понимании христианства: «Это было влияние, прежде всего, человеческое. Вы понимаете, что имеете дело с хомо сапиенс, то есть не столько с «сапиенс», сколько с «деи».

Марина

Иосиф Бродский и Анна Ахматова. Фото А.И. Бродского (?). 1960-е годы \ Фото: предоставлено М.&nbsp;ЗолотаревымХудожница Марина (Марианна) Басманова была очень красива, умна и молчалива. Она носила с собой маленькие блокнотики, в которых постоянно делала зарисовки. Она прекрасно разбиралась в живописи, любила музыку, много читала, но мало кого подпускала близко.

Они познакомились в 1962 году. Ему было 22 года, ей – 24. Людмила Штерн вспоминала, что Бродский был совершенно очарован. Он много раз звал ее замуж, но она всякий раз отказывала: не хотела расставаться со своей свободой – уходила, ускользала, отстранялась, внезапно возвращалась…

Тучи постепенно сгущались над его головой. Вместе с его поэтической славой росло и раздражение властей, недовольных его публичными выступлениями и тем, что его хорошо принимала молодая публика. 29 ноября 1963 года в «Вечернем Ленинграде» была опубликована знаменитая статья «Окололитературный трутень». Два ее автора, Ионин и Медведев, работали в газете, третий, Яков Лернер, был организатором народной дружины, общественником и инициатором кампании против Бродского. У Лернера было целое досье на поэта, где хранился неизвестно как попавший к нему дневник Бродского за 1956 год. Лернер даже специально съездил в Москву, чтобы переговорить о моральном облике Бродского с редакцией «Художественной литературы», с которой у поэта были заключены договоры на переводы. В результате издательство их аннулировало.

В статье Бродского называли «самоуверенным юнцом», а его стихи «смесью из декадентщины, модернизма и самой обыкновенной тарабарщины», обвиняли в тунеядстве и в том, что он вынашивает «планы измены Родине»… Финал статьи – «Такому, как Бродский, не место в Ленинграде» – Лидия Чуковская прокомментировала в дневнике так: «Знаем мы это «не место». Десятилетиями оно означало одно место: лагерь». На 25 декабря был назначен общественный суд. Друзья стали думать, как спасти Бродского от неминуемого ареста. Выбрали вариант госпитализации в психиатрическую больницу в Москве – на знаменитую «Канатчикову дачу». Там Бродский и встретил новый, 1964 год. Обстановка больницы действовала на него до такой степени удручающе, что он стал просить друзей вызволить его оттуда – и скоро был выписан с диагнозом «шизоидная психопатия».

В это время Марина Басманова, которую он представлял своим знакомым как невесту, сблизилась с их общим другом, поэтом Дмитрием Бобышевым. Бобышев рассказывает, что Марина в ответ на его сомнения – как же так, «он, кажется, считал тебя своей невестой» – ответила: «Я себя так не считаю, а что он думает – это его дело…» Бродский скоро узнал о двойной измене от друзей, рванулся в Москву, где произошло их объяснение с Бобышевым и разрыв. 11 января Лидия Чуковская записала в дневнике услышанное от ­Ахматовой: «Иосиф пытался перерезать себе вены» – и «все из-за невесты».

Суд

Марина Басманова  \ Фото: предоставлено М.&nbsp;Золотаревым8 января 1964 года в «Вечернем Ленинграде» вышла подборка писем трудящихся, которые, разумеется, требовали примерно наказать «окололитературного трутня». 13 февраля 1964 года Бродского арестовали. В камере у него случился сердечный приступ, но его продолжали держать под арестом. 18 февраля в Дзержинском суде слушалось дело Бродского. Благодаря писательнице Фриде Вигдоровой, которая пришла на суд как журналист и записывала процесс, происходящее в зале заседаний стало известно всему миру:

«Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

Бродский: Никто. (Без вызова.) А кто причислил меня к роду человеческому?

Судья: А вы учились этому?

Бродский: Чему?

Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят… где учат…

Бродский: Я не думал, что это дается образованием.

Судья: А чем же?

Бродский: Я думаю это… (растерянно) от Бога…»

 Поэт Иосиф Бродский \ Фото: РИА НовостиСтраница газеты «Вечерний Ленинград» \ Фото: предоставлено М.&nbsp;ЗолотаревымЗащита попросила психиатрической экспертизы: надеялись, что удастся спасти Бродского от сурового приговора, сославшись на его психическую болезнь. На экспертизу его отправили в психиатрическую больницу на набережной Пряжки. Несколько дней, проведенных в этой больнице, Бродский называл худшими днями в своей жизни. Первые три дня он лежал в палате для буйных и подвергался смирительным процедурам, в том числе уколам серы, от которых все болит, и «укрутке»: пациента окунают в холодную ванну в простынях, а потом укладывают к батарее, и эти простыни на нем ссыхаются. Бродский говорил, что больницу вынести тяжелее, чем тюрьму. Выписали его с заключением, что он здоров и трудоспособен, хотя и проявляет «психопатические черты характера».

Следующее заседание суда, 13 мар­та, прошло как открытый показательный процесс – уже не в суде, а в заводском клубе, куда не пустили многих друзей Бродского, но привезли рабочих в качестве публики. Свидетелями обвинения выступали люди, узнавшие о Бродском из газет. Свидетели защиты, поэт Наталья Грудинина и переводчики Ефим Эткинд и Владимир Адмони, пытались доказать, что Бродский – квалифицированный переводчик. Результатом этих усилий стало частное определение суда об отсутствии у них «идейной зоркости и партийной принципиальности», переданное в Союз писателей. Позорный суд закончился позорным приговором: пять лет ссылки с обязательным привлечением к труду по месту жительства.

Норенская

С котом Осей. Фото А.И. Бродского. Из архива Л.Я. Штерн \ Фото: предоставлено М.&nbsp;ЗолотаревымЛидия Чуковская и Фрида Вигдорова развернули целую кампанию борьбы за Бродского; они писали письма в его защиту во все инстанции, привлекли к защите ссыльного поэта Корнея Чуковского, Самуила Маршака, Александра Твардовского, даже писателей-функционеров Константина Федина и Алексея Суркова. Сам Бродский не любил говорить о суде. «Я отказываюсь все это драматизировать», – сказал он Соломону Волкову.

Местом ссылки для него стала умирающая деревня Норенская Коношского района Архангельской области. Бродский каждое утро приходил в правление и брал наряд на день. Крыл крышу, работал бондарем, ворошил лопатой зерно, трелевал бревна в лесу, пас телят, подрабатывал фотографией. Он жил один в избе, которую снимал у крестьянской семьи; читал при керосиновой лампе или свечах. Он говорил о ссылке: «…это был, как я сейчас вспоминаю, один из лучших периодов в моей жизни. Бывали и не хуже, но лучше – пожалуй, не было». Время тишины, уединения, чтения и работы над стихами оказалось для него важной и нужной паузой. У него было время неспешно вчитываться в английскую и американскую поэзию, работать со словарем, продумывать принципы своей поэтики. Это было и время напряженных размышлений о смысле существования, о своем призвании, о времени и языке – и итогом этих размышлений стало преображение Бродского-поэта. Теперь в его стихах появляется властный, подчиняющий себе ритм; вместо страдающего, непосредственного лирического «я» – холодноватый, отстраненный взгляд на мир и на себя извне, со стороны. Бродский скорее поэт ритма, строфы, чем поэт музыки, как Блок. Музыка Бродского – четкий, завораживающий, как «Болеро» Равеля, ритм – ход времени.

Ссыльные вечера. Из архива Я.А. Гордина \ Фото: предоставлено М.&nbsp;ЗолотаревымК нему несколько раз приезжали друзья, привезли пишущую машинку. Приезжала и Басманова. В один из ее приездов, когда она уже собралась уезжать, нагрянул Дмитрий Бобышев; произошла нелепая сцена, подробно описанная в воспоминаниях Бобышева; тот уехал вместе с Мариной.

Большая часть стихов Бродского, написанных в ссылке, – о любви и расставании с любимой.

Сентябрь. Ночь. Все общество – свеча.

Но тень еще глядит из-за плеча

в мои листы и роется в корнях

оборванных. И призрак твой в сенях

шуршит и булькает водою

и улыбается звездою

в распахнутых рывком дверях.

Темнеет надо мною свет.

Вода затягивает след.

Стихи, посвященные «М.Б.», Бродский потом собрал в книгу «Новые стансы к Августе»; о ней говорил: «до известной степени это главное дело моей жизни».

Первая книга

Обложка и титульный лист первого сборника стихов Иосифа Бродского \ Фото: предоставлено М.&nbsp;ЗолотаревымХлопоты друзей и протесты мировой общественности (в частности, письмо Сартра к Анастасу Микояну) привели к тому, что вместо пяти лет Бродский отбыл в ссылке год и пять месяцев. Верховный Суд СССР рассмотрел дело и снизил срок ссылки до фактически отбытого. Поэт вернулся в Ленинград.

После возвращения он вступил в ячейку писателей при Ленинградском отделении Союза писателей, это позволяло ему не считаться тунеядцем. Изредка печатался в детских журналах, на «Ленфильме» редактировал тексты для дубляжа, переводил – перебивался с одного случайного заработка на другой. Теперь он был хорошо известен в мире, и приезжающие в Ленинград слависты старались с ним познакомиться; так у него появились друзья за границей, его стихи начали переводить. В 1965 году в Америке вышел сборник «Стихотворения и поэмы», составленный по самиздатовским копиям стихов; Бродский к этому изданию никакого отношения не имел и не считал его своей книгой. Он пытался издать в «Советском писателе» сборник под названием «Зимняя почта», однако редакция потребовала добавить стихов с «гражданскими мотивами». Бродский забрал рукопись из издательства.

Рукопись своей первой настоящей книги, «Остановка в пустыне», Бродский тайком переправил на Запад через своего переводчика Джорджа Клайна в 1968 году. Книга вышла в Нью-Йорке в 1970 году и сразу обратила на себя внимание критики – и новизной поэтики, и необычностью творческих поисков.

Отношения с Мариной Басмановой по-прежнему оставались нестабильными: она то уходила, то возвращалась. В 1967 году у них с Бродским родился сын Андрей – и вскоре после его рождения они окончательно расстались.

Теперь в стихах Бродского появляется – пользуясь его словами о Слуцком – жесткая, равнодушная и трагичная интонация, свойственная выжившим. Умение говорить о катастрофе после катастрофы, говорить об одиночестве и отчаянии без крика и восклицаний – собственно, это поэтический язык, который оказался очень нужен нескольким последующим поколениям сограждан. Так же как и его «опыт борьбы с удушьем», опыт жизни в темноте, способность жить после жизни.

Отъезд

В аэропорту Пулково в день эмиграции. 4 июня 1972 года. Из архива   М.И. Мильчика \ Фото: предоставлено М.&nbsp;ЗолотаревымВ Нью-Йорке. 1970-е годы \ Фото: предоставлено М.&nbsp;ЗолотаревымБродский считал переломным для себя вовсе не отъезд из СССР – для него вехой был, скорее, рубеж 1971–1972 годов. Кажется, именно в это время он нашел свой философский камень в поэзии и добился органичного сочетания классической традиции с формальными экспериментами, понял, как говорить о сложном без превращения текста в тяжелый для отгадывания ребус. В 1972 году Бродский – уже мастер: написаны «В Рождество все немного волхвы…», «Одному тирану», «Письма римскому другу», «Песня невинности, она же – опыта», «Сретенье»…

У него на руках был вызов в Израиль, но уезжать он не собирался: не хотел покидать родителей, ребенка, друзей, менять языковую среду – для поэта утрата ее невосполнима. Однако в мае 1972-го его вызвали в ОВИР и предложили уехать, пообещав в противном случае «горячие денечки». Документы на выезд были оформлены, и 4 июня Бродский вылетел в Вену, увозя рукописи и пишущую машинку, которую ему раскурочили таможенники. В день отъезда он написал Брежневу спокойное и горькое письмо с просьбой оставить ему возможность присутствовать в русской культуре – хотя бы в качестве переводчика: «…в любом случае, даже если моему народу не нужно мое тело, душа моя ему еще пригодится».

В Вене Бродского встретил давний знакомый, профессор Карл Проффер, славист и основатель издательства Ardis. На следующий день они отправились на машине в город Кирхштеттен, где проводил лето любимый поэт Бродского Уистен Хью Оден. Два поэта встретились; оказалось, Оден был хорошо осведомлен о деле Бродского, читал его стихи в переводах Клайна и написал к ним предисловие. Оден взял Бродского под опеку и провел с ним целый месяц. Затем Бродский через Лондон отправился в Америку. Карл Проффер нашел для него место преподавателя в Мичиганском университете. Бродский помогал Профферу и его жене и соратнице Эллендее налаживать работу издательства, где вышла его новая книга, «Часть речи», и все последующие книги.

Бродский поселился в городке Энн-Арбор и стал заниматься со студентами анализом поэтических текстов; поначалу ему было очень трудно из-за недостаточного знания языка и отсутствия опыта. В 1974 году он преподавал в Куинс Колледже в Нью-Йорке, а в 1981-м – перебрался в городок Саут-Хедли в Массачусетсе, в двух часах езды от Нью-Йорка, где также занимался преподаванием. Большую часть своей американской жизни он прожил в Нью-Йорке. Он сотрудничал с журналом The New York Review of Books, для которого писал эссе о литературе, с журналом New Yorker, с приложением к New York Times и даже с журналом «Вог»; скоро Бродский стал известным эссеистом, а его сборник эссе Less than One в 1987 году получил премию Национальной ассоциации литературных критиков США.

Пользуясь новообретенной свободой передвижения, Бродский много путешествовал, подолгу жил в Риме, открыл для себя Венецию, куда каждый год стал приезжать на Рождество.

В 1976 году у него случился первый инфаркт. В 1978-м пришлось сделать операцию на сердце, после нее Бродский долго приходил в себя. 53 американских конгрессмена подписали письмо Брежневу с просьбой разрешить матери Бродского приехать к тяжело больному сыну, но власти СССР сочли это «нецелесообразным», как и во все предыдущие годы.

Иосиф Бродский. 1987 год \ Фото: РИА НовостиВ 1983 году умерла Мария Моисеевна, в 1984-м – Александр Иванович. Незадолго до смерти ему в очередной раз отказали в выездной визе. В воспоминаниях о родителях, названных «Полторы комнаты», Бродский писал: «Они знают, что чувствуешь, когда не разрешено повидать мать или отца при смерти; молчание, воцаряющееся вслед за требованием срочной визы для выезда на похороны близкого. А затем становится слишком поздно, и, повесив телефонную трубку, он или она бредет из дому в иностранный полдень, ощущая нечто, для чего ни в одном языке нет слов и что никаким стоном не передать тоже...»

Второй и третий инфаркты случились у Бродского в 1985 году, и снова понадобилась операция на сердце. Затем – еще один инфаркт, в 1994-м. В последние годы жизни его врачи все чаще говорили о необходимости пересадки сердца. Теперь любые физические усилия были ему трудны. Он привык жить в вечном присутствии смерти. И сохранять стоическое спокойствие – и быть благодарным.

Слава

Он никогда не чувствовал себя своим в новой культурной среде, всегда оставаясь несколько посторонним, чужим. Но сам он оценивал жизнь в изгнании так: «Те пятнадцать лет, что я провел в США, были для меня необыкновенными, поскольку все оставили меня в покое. Я вел такую жизнь, какую, полагаю, и должен вести поэт – не уступая публичным соблазнам, живя в ­уединении. Может быть, изгнание и есть естественное условие существования поэта, в отличие от романиста, который должен находиться внутри структур описываемого им общества».

В 1987 году он получил Нобелевскую премию по литературе – в 47 лет. Обычно литераторы-нобелиаты куда старше. Он, оглушенный всемирной славой, беспокоился: сможет ли еще писать стихи? Написал «Рождественскую звезду» и облегченно подумал, что все в порядке…

На родине началась перестройка. В Америку стали приезжать друзья, с которыми он не виделся много лет, из России посыпались предложения о публикациях и интервью. В 1988 году в советской прессе начался вал публикаций его стихов. Его эта новообретенная любовь не радовала: «Я привык жить в стороне и не хочу это менять. Я так давно живу вдали от родины, мой взгляд – это взгляд извне, и только; то, что там происходит, я кожей не чувствую…» И еще: «Меня не привлекает перспектива въезда в Иерусалим на белом коне». Он боялся шумихи, интервьюеров, телекамер.

В 1993 году российским телевизионщикам удалось снять Бродского в Венеции. Он серь­езно ответил им на традиционный русский вопрос «Что делать?»: «Нас раздели и разули и выставили на колоссальный экзистенциальный холод. Но результатом этого не должна быть ирония. Результатом должно быть взаимное сострадание. И я этого не вижу». Эту мысль он повторяет снова и снова – в письме Брежневу, в стихах, в интервью: человеческая жизнь трудна и трагична, не надо делать ее друг другу еще тяжелее. И – в стихах: «Многие – собственно, все! – в этом, по крайней мере, мире стоят любви».

С женой Марией Соццани. Фото М. Барышникова \ Фото: предоставлено М.&nbsp;ЗолотаревымПоследние годы его были освещены любовью и радостью семейной жизни. В 1990 году он женился на молодой красавице Марии Соццани, наполовину русской, наполовину итальянке. В 1993 году у них родилась дочь Анна. Он много и плодо­творно работал, но точно знал, что скоро умрет. Умер он у себя в кабинете 27 января 1996 года от внезапной остановки сердца, в 55 лет.

Впрочем, он твердо знал, что Бог сохраняет все и что сходство читателя и поэта сильнее времени и пространства, двух форм существования материи:

Ты для меня не существуешь; я

в глазах твоих – кириллица, названья...

Но сходство двух систем небытия

сильнее, чем двух форм существованья.

Листай меня поэтому – пока

не грянет текст полуночного гимна.

Ты – все или никто, и языка

безадресная искренность взаимна.


От редакции

В этом году проводится уже Х Ассамблея Русского мира. Со времени проведения первой многое удалось сделать. Открыты десятки Центров Русского мира. По изданным при поддержке фонда учебникам десятки, а то и сотни тысяч людей во всем мире выучили или улучшили свое знание русского языка

Скачать (PDF, 9 Mb)

поиск В АРХИВЕ журнала

Год и месяц издания журнала:

Автор статьи:

Название статьи:

Показать все номера

Подписка на журнал “РУССКИЙ МИР.RU”

Во всех почтовых отделениях России: по каталогу агентства "Книга-Сервис"-"Объединенный каталог. Пресса России. Газеты и журналы". Подписной индекс 43310

В почтовых отделениях стран СНГ: по каталогам "Российская Пресса" ОАО "Агентство по распространению зарубежных изданий". Подписной индекс 43310

Через интернет-подписку: электронный каталог "Пресса по подписке" от агентства "Книга-Сервис" на сайте www.akc.ru

За рубежом: электронный каталог агентства "МК-ПЕРИОДИКА" на сайте www.periodicals.ru

Корпоративная подписка по Москве (доставка курьером): электронный каталог "Пресса по подписке" от агентства "Книга-Сервис" на сайте www.akc.ru

Задать вопрос по подписке на журнал “Русский мир.ru”

ПРЕДЫДУЩИЕ НОМЕРА

Показать все номера

СБОРНИКИ

Показать все сборники

РЕДКОЛЛЕГИЯ

Георгий Бовт
Главный редактор журнала “Русский мир.ru”
Лада Клокова
Шеф-редактор
Дмитрий Борисов
Главный художник
Оксана Прилепина
Заместитель главного редактора
Елена Кулефеева
Заместитель главного редактора
Нина Осипова
Фоторедактор
Елена Мещерская
Литературный редактор и корректор

КОНТАКТЫ

Редакция журнала “Русский мир.ru”
Тел.: (495) 981-56-80
Тел.: (495) 981-6670 (доб.109) - вопросы по подписке

Задать вопрос редактору журнала:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA

Задать вопрос по подписке на журнал:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA