RUS
EN

Очарованный странник

 

Очарованный странник

Василий Голованов

Имя Александра Добролюбова в наши дни забыто. Однако в свое время он был одной из наиболее ярких фигур в литературных салонах декадентов и символистов, а его странные стихи уже и тогда вызывали страстные споры. Пожалуй, Добролюбов не принадлежит к Серебряному веку русской поэзии, ибо цвет его – черный. Он абсолютно чужд «серебристости» времени. И удивителен. Внезапно принимает решение порвать с привычным окружением и уходит странничать по Руси. Посетив Троице-Сергиеву лавру и Соловки, уходит в Заволжье, где становится главой секты добролюбовцев.

В «образованной среде» туманные рассказы о нем обрастают все более невероятными подробностями и в конце концов превращаются в миф об очарованном страннике, выбравшем «жизнь» вместо «литературы». В годы Гражданской войны след его теряется, кто-то даже сообщает, что он убит... И лишь в конце 1930-х годов Добролюбов на короткое время выныривает в Ленинграде и в Москве с собранием новых стихотворений, которые далеко расходятся с нуждами «пролетарской ­поэзии»…

Тень Родиона Раскольникова

Коллаж Олега Бородина (фото предоставлено М. Золотаревым)Несмотря на то, что родился Александр Добролюбов во вполне благополучной семье варшавского чиновника, незадолго до своей кончины перебравшегося со всеми домочадцами в Петербург, имя его с самого начала связано с новейшим в то время литературным течением – декадентством. Его товарищ по гимназии Владимир Гиппиус, троюродный брат знаменитой поэтессы Зинаиды Николаевны, вспоминал, что еще гимназистом Добролюбов прекрасно знал всю новейшую поэзию, и прежде всего французских символистов – Бодлера, Верлена, Рембо, Метерлинка. Поэзия и беспутный образ жизни французских декадентов стали его «религией». В 1891–1892 годах, еще учась в гимназии, Александр начал писать стихи, вполне соответствующие эпатажному и нигилистическому пафосу декадентства. Однако когда Валерий Брюсов в ­1894-м затеял собрать первый альманах «Русские символисты», тогдашних стихов Добролюбова он не принял, хотя впоследствии стал одним из самых верных его почитателей.

После окончания гимназии Добро­любов поступил на филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Ему хотелось на равных войти в пишущее сообщество, и буквально через год после выхода брюсовского альманаха он на собственные средства выпускает первый сборник стихов, Natura naturans. Natura naturata («Природа порождающая. Природа порожденная»), заимствовав название у Спинозы. Книга получилась претенциозная и спорная. Все в ней было вызывающе, начиная с посвящения: «Моим великим учителям Гюго, Рихарду Вагнеру, Росетти, Никонову»; и заканчивая включенными в собрание пустыми страницами и музыкальными пометками, которые, по мнению автора, дóлжно было учитывать при чтении стихов: «медленно», «медленно, с тихим упоением», «медленно и изысканно переплетаясь». Очевидно, Добролюбов следовал завету Верлена: «Музыка – прежде всего!» Но в результате книга вышла попросту неудобочитаемой, да, кажется, никем, кроме Брюсова, всерьез и не была прочитана. Зато убийственной критики было хоть отбавляй. Не переносивший «новейшей поэзии» критик Виктор Буренин упомянул ее в статье «Литературное юродство и кликушество», язвительно предполагая, что автор пишет из сумасшедшего дома. Василий Розанов, написавший о декадентстве целое исследование, оценил опус Добролюбова невысоко, выделив только одно стихотворение, которое счел «чрезвычайно безобразным, даже по форме». Впрочем, Розанов со свойственной ему проницательностью заметил, что «декадентство есть прежде всего беспросветный эгоизм», и в этом смысле никаких иллюзий относительно добролюбовского сборника не строил.

Чего-чего, а «эгоизма», позы, манерности в тогдашнем Добролюбове было через край. Благодаря вышедшей книжке стихов 19-летний студент вошел-таки в «литературные круги» и произвел на петербургских декадентов самое отталкивающее впечатление. В обществе он говорил намеренную чепуху, вел себя развязно, садился посреди комнаты на пол. Врожденный дефект – Добролюбов путал «р» и «л» – действительно делал его речь невразумительной. Близкий друг Добролюбова Осип Дымов признавался, что как-то, попав на литературный вечер, целый час слушал Добролюбова, пытаясь понять его слова, но «все или почти все было непонятно».

Молодой поэт жил тогда в комнатке, достойной Раскольникова, оклеенной черными обоями, с потолком, выкрашенным в серый цвет. Здесь он, по воспоминаниям Владимира Гиппиуса, курил и ел гашиш и опиум и склонял к этому других. На литературные вечера приходил одетым в «необычный костюм вроде гусарского, но черный, с шелковым белым кашне, вместо воротника и галстука». За этой «дьяволической» внешностью непросто было угадать душу настоящего и очень чувствительного поэта:

Мы не хотим превратной свободы,

Будем покорны законам всего.

Эти деревья, животные, воды

Ходят путями Творца Самого.

В этих строчках из первого сборника Добролюбова уже содержится семя его грядущего «переворота» и разрыва с декадентской средой. Понимая, что Natura… блистательно провалился, Добролюбов уже в 1896 году задумывает второй сборник стихов, под названием «Одни замечания». На этот раз Брюсов ссудил его деньгами на издание, но оно так и не увидело свет: оригинал рукописи был потерян в типографии. Неудачей закончилась и попытка издания книги «Мои вечные спутники» с изречениями и цитатами из различных священных текстов: подобранные Добролюбовым отрывки не удовлетворили цензуру, книга была запрещена. Все это непрерывно точило самолюбие поэта и бросалось в глаза окружающим. «Развалины прежнего Добролюбова», – записывает Брюсов свое впечатление от встречи с ним весной 1896 года. Именно в этот «черный» период Добролюбов пускается во все тяжкие, начинает проповедовать смерть и самоубийство – как средство добиться окончательного освобождения личности от моральных запретов («тварь я дрожащая или право имею?»). По свидетельству современников, если, конечно, это не очередное преувеличение, двое его товарищей, наслушавшись проповедей Добролюбова, покончили с собой. С трудом в это верится, но из университета Добролюбов был исключен. ­Неудача следовала за неудачей. Бездна неясной, темной будущности ­разверзлась перед ним.

Исчезновение

И вдруг Добролюбов ­исчез. «Ушел он проповедовать ­дьявола и свободу...» – записано в дневнике Брюсова. Но это было не так. Сейчас уже трудно проследить путь Добролюбова в годы его метаний: кто-то ­утверждает, что первым делом он бросился к Иоанну Кронштадтскому, другие – что он отправился на покаяние в Троице-Сергиеву лавру. В 1898 году он оказывается послушником Соловецкого монастыря. Пережив на Соловках зиму, покидает монастырь и отправляется странничать. Странники, желающие обрести свободную, евангельски чистую божественную истину, бродили тогда по всей России. Добролюбов стал одним из них. И в этом нашел свое спасение. Не­ожиданно прояснился, стал прозрачным и радостным строй его стихов. Он пишет на переходе из Нижнего в Балахну:

Горы, холмы, земли –
братцы, сестры мои,

Даже камни дороги –
други верны мои,

Неба своды, лучи – как отцы мои,

Звери дикие – братцы милые,

Реки тихие – обрученные мне, навсегда мои.

А и мир вам, сестры звездочки,

Звезды ясные – вы цветы небес,

Все цветы полей в венцах царских,

Лучи солнечные –
гонцы радостные,

Камни мирные, придорожные, молчаливые,

Я пред вами, пред всеми лицом ниц до земли простираюсь,

От вас всех озаряюсь,

И былиночка-сиротинушка,
ты – родимая.

Именно тогда в символистском кругу внезапно переменилось отношение к поэту: из незадачливого стихотворца он превратился в героя, которому по силам оказалось отринуть литературу со всеми ее «изысканными переплетениями» и выбрать «простую жизнь» странника. Жизнь вместо литературы – то, что так желали, но так и не осмелились выбрать ни Гоголь, ни Достоевский, ни – до самой крайней минуты – Толстой.

В это время в среде бывших товарищей по литературному цеху и начинает складываться миф о Добролюбове-страннике. Осип Дымов писал: «Его видели <…> то в одном, то в другом месте. Странник Божий <…> Мужик Божий, он сотворил свою собственную веру <…> Она была свободна от всяких догматов. Учеников и последователей он не искал. Они его искали. Каждая изба была его церковью, часовней, молельней, и молящиеся были просто слушателями». Андрей Белый сравнивал поступок Добролюбова с «подвигом» русских юродивых. Александр Блок и его жена Любовь Дмитриевна Менделеева относились к Добролюбову с почти религиозным благоговением. Дмитрий Мережковский в книге «Не мир, но меч» сравнивал его со святым Франциском Ассизским. «Я не сомневался, – писал Мережковский, встретивший как-то в Петербурге Добролюбова после его «ухода», – что вижу перед собой святого. Казалось, вот-вот засияет, как на иконах, золотой венчик над этой склоненной головой, достойной Фра Беато Анджелико». Брюсов немедленно приступил к составлению «Собрания стихов» Добролюбова (вышло в 1900-м), чтобы «непрочтенный» поэт был, все-таки, оценен современниками.

Однако все восторги «образованного общества» далеко не объясняли истинных целей и глубины преображения Добролюбова. ­Гонимый из декадентского кружка самым невыносимым, «исступленным» покаянием Добролюбов гораздо глубже, чем это может показаться, ощущал непереносимость прежней своей, «поэтической» жизни. В 1904-м он пишет в редакцию главного символистского журнала «Весы»: «Как смерть – так тяжела мне ваша жизнь». Он адресует «бывшим единомышленникам» письмо «Против искусства и науки», в котором подчеркивает: «Сухие бесчувственные многотомные книги ваши – тень без духа, и все когда-нибудь погибнут и даже дети не коснутся их». «Истинная красота рождается готовой во всеоружьи в сердце человека, но вы не умеете ждать, самые прекрасные теперешние произведения я более считаю только недоносками». В чем же нашел Добролюбов свою правду? Всю Россию исходил он вдоль и поперек с котомкой за плечами, углубляя в сердце любовь к ближнему, благословляя тварь земную и все ­Божье творение. Он признается: «Прежде я знал много языков, но не знал одного – истинно сердечного». Свой восторг перед внезапно распахнувшимся миром – то, что Павел Флоренский называл «влюбленной жалостью о всем сущем», – он переливает теперь в духовные стихи, которые стали основой его «Книги невиди´мой» (издана Брюсовым в 1905 году) и которые, действительно, ­изобличают в нем ­незаурядного поэта. Впрочем, он отверг само слово «поэт»: до конца жизни своей он отрекся от авторского имени, предписывая друзьям ­публиковать его произведения исключительно под псевдонимом.

Добролюбов и добролюбовцы

Обладая редкостным обаянием, Добролюбов действительно не искал аудитории. Она сама искала его. Оказавшись в Самарской губернии, издавна славящейся обилием сектантов, Добролюбов неожиданно для себя находит живейший интерес к своим проповедям и записанным как стихи религиозным озарениям. Скоро вокруг него сложилась секта. Николай Бердяев так определял сектантство: «Это религиозное движение упирается в самую гущу народной жизни, <…> в народное искание Бога и ­божественной правды жизни. Это уход из культурной жизни, бегство от грехов цивилизации, искание божественной простоты. Это – бродячая Русь, целиком поглощенная вопросами веры и праведной жизни. Русь странническая, взыскующая Града, отцепившаяся от России бытовой и от бытовой религиозности».

Коллаж Олега Бородина (фото предоставлено М. Золотаревым)В секте добролюбовцев прославлялась бедность, великое божественное единение человека и природы, непротивление злу насилием, общественный уклад жизни и ведения хозяйства, любовь ко всем ближним и дальним, евангельская моральная чистота. Члены братства называли себя «братьями» и «сестрами». Впрочем, «братьями» называл Добролюбов и снег, и дождь, и ­Иисуса Христа, «сестрами» – птичек, реки и саму жизнь. Словосочетание «­сестра моя жизнь» родилось сначала у Добролюбова, прежде чем стало названием стихотворения Бориса Пастернака.

В 1901 году два казака Оренбургского казачьего войска явились на военные сборы без оружия, объяснив, что не хотят убивать людей. Довольно скоро выяснилось влияние Добролюбова. В городе Троицке состоялся суд: казаки были определены в дисциплинарный батальон, а Добролюбов – в Петропавловскую крепость за подстрекательство к уклонению от военной службы. Там он наговорил чего-то такого, что за «оскорбление святынь» ему засветила каторга. От каторги спасла его мать, которая настояла на помещении его в сумасшедший дом, где, правда, он был признан абсолютно здоровым.

В сентябре 1903 года Добролюбов впервые с одним из «братков» приходит в Ясную Поляну. Толстой записывает в дневнике: «Был Добролюбов, христиански живущий человек. Я полюбил его». Рассказ об этом посещении записан И.П. Ярковым: «Как известно, Толстой принял Добролюбова за обычного странника из народа. Однако, разговорившись, понял свою ошибку. Понял, что перед ним не типичный странник <...>, а образованный, или, как говорят уже в наши дни, культурный человек…» Во второй раз Добролюбов пришел к Толстому в мае 1907 года. Толстой ласково принял его, наставил на подвиг, о чем потом записал: «Единственное средство доказательства того, что это учение дает благо, это – то, чтобы жить по нем, как живет Добролюбов». Чем же завоевывал странствующий проповедник Александр Добролюбов умы и сердца людские? С Толстым его роднило прежде всего пантеистическое восприятие мира (Бог во всем). Как писал Добролюбов в «Книге невиди´мой», призванной означить конец всего его прежнего творчества:

И всемирным браком
с каждой тварью

сочеталися,

Со звездами, с ангелами, с морями

сочеталися,

Даже с грешными и со зверями

сочеталися,

Даже с демонами сожаленьем

сочеталися.

От былого богоборчества Добролюбов приходит к истовому служению Богу. Он заявляет: «Он не ты, ты не Он, но Он так близок к тебе как никто». При этом единственным методом богопознания Добролюбов считает «озарения», «миги», выливающиеся у него в стихи, в которых слышен голос Бога. Одной из самых замечательных интуиций Добролюбова является, конечно, его «нагорная проповедь» из «Книги невиди´мой»:

блаженны робкие, ибо только они будут мужественны,

блаженны любящие,
ибо они возлюблены будут,

блаженны гонимые, ибо их гонят прямо в царство небесное,

блаженны молчаливые,
ибо возвышают тайну Божью,

блаженны неумолкающие,
ибо носят светильник Слова

<…>

блаженны радующиеся, ибо так будет радоваться о тебе Бог твой,

блаженны сочетающиеся
с братьями и Богом, ибо это тайна великая,

блаженны молящиеся друг за друга, ибо Сам Бог молится о всех и за все.

Имя Его – Молитва Бесконечная
и Благословенье Всемирное.

Религиозные книги Добролюбов отрицал, предпочитая им «молчаливую молитву» братьев. Любопытно, что, обдумывая план ухода из Ясной Поляны, Толстой одним из вариантов его видит присоединение к какой-нибудь общине добролюбовцев. Поэтому в 1907-м он отправляет в добролюбовские места Н.Г. ­Суткового, который в письмах к Толстому подробно описал жизнь добролюбовцев: «Всех ­братьев, не считая семейств, здесь человек 12, около этого разбросано по другим деревням и человек 10–12 под Омском. Они хотят перейти к общинному хозяйству, но пока вместе работают только 5 семей, остальные «несвободны» – не позволяют семейные и др. Но вообще между ними почти нет собственности, делятся друг с другом даже последним хлебом и все готовы вступить в общину при первой возможности…» «Они слишком скептически относятся к наружному писанию и говорят, что сам человек ничего не может достигнуть, и потому надо работать, но надеяться не на себя, а на Бога». Постижение истины может происходить не рассудочным, а интуитивным путем. «Добролюбов признает нечто вроде духовного опьянения, во время которого происходит как бы наитие свыше». «…Говорить о наружном (не имеющем отношения к душе. – Прим. авт.) на собраниях у них не принято, а о внутреннем часто ни у кого из них «нет слова». Делать же усилие над собою, стараться поднять какой-нибудь вопрос, пока ни у кого не явилось ясного побуждения к этому, они не считают нужным. Добролюбов называет это – «находиться в храме молчания», и думает, что это далеко не потерянное время для того, кто бодрствовал».

Сам Александр Добролюбов был мистик, интуитивист, человек внутреннего огня. Как видно из описаний Суткового, последовательная, размеренная жизнь ­сектантской общины, пусть и «правильно» устроенная, не могла в конце концов удовлетворить его.

Пассионарий не может остановиться в своем искании истины. Для сектанта, напротив, важнее всего истину обрести и так «спастись». Поэтому рано или поздно Добролюбов и добролюбовцы должны были разойтись. Добролюбов поступал согласно завету немецкого мистика Ангелуса Силезиуса: «Друг, довольно. Если ты хочешь больше прочесть, иди и сам будь писанием, сам стань бытием». Большинство же ­добролюбовцев удовлетворились «­охранением» своей чистоты. Это, как писал Бердяев, очень типично: «Начинаются секты с духовного горения, с духовного подъема, а кончаются образованием самодовольного сектантского быта, застывшего, охлажденного и ограниченного»…

К сожалению, великие исторические потрясения – мировая война, революция, годы за нею – так перевернули страну, что восстановить в подробностях, что происходило в это время с Александром Добролюбовым, нет никакой возможности. Он опять как бы «исчез» на долгие годы. Многим в ту пору казалось, что навсегда.

Возвращение Мастерового

В 1930 году Ирина Святловская (урожденная Добролюбова) получила неожиданное письмо от брата. Оказалось, что Александр жив, проживает в Азербайджане, работал в артели каменщиков, но был арестован и ожидает высылки на Север. Брат просил помочь. Через помощника Ленина Владимира Бонч-Бруевича и писателя Викентия Вересаева, обратившихся во ВЦИК, Ирине Святловской удалось спасти брата от ссылки. Однако о том, что происходило с ним на протяжении без малого пятнадцати лет, в письме не было ни слова. Может быть, были другие, не дошедшие до нас письма? Во всяком случае, в письме 1935 года к Надежде Яковлевне Брюсовой (сестре Валерия Брюсова, к тому времени уже умершего) вновь объявившийся Добролюбов сообщает: «От ясно наступавшего в Поволжьи голода пришлось бежать в начале 20-го». «С 1921-го по 27 – 2 года омский поселок Славгород. 2 года Самарский округ, Бухара, Дюшанбе – 3 года. Перемена направлений. Цель одна <…> изученье направленья народов. Тщательное изученье всех, даже самых враждебных понятий и течений. (До 20-го года я жил только в своем, даже избегая всего, мне отдаленного, болея духом даже при случайном споре, ненавидя его)». «Я жил тогда главным образом не сознаньем. После Сибири боязнь посещения братства, предчувствие его застойности или трупности, – слишком близко было мне все это, чтоб подвергнуть себя таким терзаниям духа. Работа более по городам и по линии железных дорог. Одновременная наружная цель во всех дорогах – изучение мастерства».

Из Таджикистана Добролюбов перебрался в Азербайджан, где, после ареста 1930 года, все время проживал в горных городках и поселках: Кубатлы, Белоканы, Кельбаджары, Мардакерт, Агджабеды, Даш-Бурун, Закаталы, Уджары. Работал штукатуром, печником. О своей жизни в Азербайджане он пишет родным и друзьям, не умея, а может быть, впервые в жизни и не желая скрыть всю тяжесть своего положения: вечно не хватает денег, и жизнь, против его воли, превращается в бесконечную погоню за куском хлеба. По переписке мы знаем, что с 1936 года он мечтал вновь побывать в Москве и Ленинграде, а если повезет – то и вовсе перебраться в Россию.

Но единственная такая поездка осуществилась лишь в 1938 году. Глеб Евгеньевич Святловский так вспоминает встречу с «дядей Сашей»: «Поднявшись по лесенке (дачи. – Прим. авт.), я увидел пожилого, очень приятной наружности человека. Это и был Александр Добролюбов, которого мама представила мне как брата Сашу. Одет он был довольно бедно. Лицо украшала небольшая бородка. Мы поздоровались. Не помню его рукопожатия, но что-то родное и близкое сверкнуло для меня в этом пожилом, но еще не старом (ему было 62 года) человеке в кожаной тужурке. Он был молчалив – как мне тогда показалось, – от усталости…» «Сейчас мне ясно, что целью приезда дяди Саши была не только встреча с сестрой, но и попытка получения прописки и паспорта, а также устройство на работу. Трудности жизни в его скитаниях по Азербайджану возросли, а отсутствие паспорта ему грозило серьезными неприятностями – вплоть до ареста и принудительной высылки на Север.

Я остался на даче, поскольку оставалось еще несколько дней до начала занятий в школе. <…> По приезде в Ленинград я узнал, что в нашей четырехкомнатной профессорской квартире дядя Саша выбрал для себя самое что ни на есть укромное место: чулан за кухней, примерно 8 м2, который пустовал из-за отсутствия ванны. В этом выборе, который даже меня удивлял, был весь его особенный уклад, вся скромность привычного самоограничения и всё его отрицание удобств «образованного» мира, людей умственного труда. Этот чуланчик давал ему свободу и независимость от нашего мира, от людей, живущих разговорами, забывающих о великом озарении молчаливых. Кроме того, жизнь города и горожан в конце 1930-х годов была насквозь пронизана доносами, арестами и т.п.».

Александр Добролюбов привез с собой несколько новых стихотворений и отрывков в прозе. У сестры он прожил четыре месяца, а потом уехал на несколько недель в Москву, где и предъявил образцы своего нового творчества Брюсовым и Вересаеву. Здесь была тетрадь под заголовком «Рисунки вещей» и прозаические зарисовки «На улицах Ленинграда», сделанные во время пребывания Добролюбова у сестры. Но Вересаев сказался занятым и немедленного ответа – будет он публиковать это или нет – не дал. А зря. В зарисовке «На улицах Ленинграда» прекрасно проясняется чрезвычайно важный для нас вопрос об отношении Добролюбова к Женщине. Цитирую: «Вот идет по улицам современного города русская крестьянка, воплощенье славянки севера, лицо ее – точная копия мадонн средневековых мастеров; рядом с нею неожиданно торопливо и незаметно прошла Венера из Милоса, через все складки одежд блестит не только гармония, но то, что выше самой высшей гармонии, – сдержанность и власть духа над телом…» Все женщины, на которых обращал внимание Добролюбов, – мадонны. Поэтому и единственную возлюбленную Добролюбова, Анну Велькину, куда уместнее назвать «его возлюбленной сестрой» Анной. Она была ближайшей сподвижницей Добролюбова в 1900–1910 годах. Ее знали и Брюсовы, и ­сестра ­Добролюбова Ирина. Но никогда не называл он сестру Анну своей женой. Таковыми были его отношения с женщинами. В них власть тела была побеждена ­властью духа…

Коллаж Олега Бородина (фото предоставлено М. Золотаревым)Вересаева эти вещи не взволновали. Почему-то он назвал их «несвоевременными». Добролюбов парировал (впрочем, он к тому времени вернулся уже в Азербайджан, и все его общение с Вересаевым сводилось к пере­писке), что, на его взгляд, вещи не только «своевременны», но и необходимы, – и требовал их опубликования в «Правде» под псевдонимом Мастеровой. Вообще, несмотря на посещение обеих столиц, он не стал лучше понимать, что творится в Стране Советов. Отсюда – его предложение переслать последние произведения Ромену Роллану – он лучше «продвинет». Отсюда же – наивно-невозможные просьбы рассказать новости о сестре Лене, просьбы выслать ее адрес (Лена была эмигранткой, и за переписку с нею полагался срок). В общем, из творческих планов в поездке Добролюбова в Ленинград и Москву ничего не сбылось, зато Добролюбов потерял корреспондентку: Н.Я. Брюсова, боясь его неосторожных замечаний, перестала в результате отвечать на его письма.

Рвались тонкие и крайне немногочисленные связи его во внешнем, «образованном» мире. Надежд на возвращение в литературу почти не оставалось.

К нему подкрадывалась последняя катастрофа: война.

Последние шаги по земле

Теперь понятно, что поездка 1938 года была для него единственным шансом увидеть родных и друзей, которые готовы были принять в нем участие, обсудить вопросы творчества… Он, правда, собирался вновь выбраться в Питер и Москву и в 1940, и в 1941 году, но не успел – помешала война. В мае 1941-го он пишет племяннику Михаилу Святловскому о желании обрести свой «сильно солнечный берег», свою Феодосию – но война обрекла его на пожизненное доживание в Азербайджане. От него Святловским доходили письма. И письма невеселые. «Я писал вам, что нахожусь в Кельбаджарах (самая глушь Азербайджана). Я и сейчас там, и, наверно, моя остановка до весны. Работаю малярные и печные работы, запряжен в десятичасовой день…». Признание: «Дно преследовало меня ежеминутно». Сестре: «Не то, что нет у меня квартиры – я даже ночую часто на работах…» В.В. Вересаеву – кредо 1940 года: «Если верен себе, значит, верен народу». Племяннику (1940): опять потерял паспорт. «Я теперь как крепостной». Племяннику (1939): «Я чувствую, я должен оставить какое-то слово будущим поколениям». Но как передать это слово? В Азербайджане он заперт как в ловушке. Да к тому же война безжалостно рушила все его планы. Последняя открытка сестре в блокадный Ленинград пришла от него 2 декабря 1943-го. Кажется, в это время Добролюбов уже жил в Уджарах, где его приютила С.Н. Ружецкая, телефонистка железнодорожной связи, заметившая поселившегося в зале ожидания станции чистенького дедка… Он в полном согласии с окружающими прожил у Ружецкой несколько месяцев, но когда к ней определили на постой военного портного, Добролюбов съехал к 90-летней старухе Евдокии Дрыге. Он был уже совсем слаб. Из теп­лой одежды у него был только ватник. Скоро он умер, не дожив нескольких месяцев или недель до победы. Его похоронили без всяких формальностей, в могиле без опознавательных знаков: но кладбище все равно потом ­снесли, дом построили. Так что места ­захоронения нет.

Так закончил свой путь русский поэт и пророк, чернорабочий и мастеровой, не изменивший себе творец собственной судьбы Александр Добролюбов. От себя добавлю: всякий, кто захочет узнать об Александре Добролюбове полнее, чем рассказано в этой статье, будет одарен больше, чем потеряет времени. Сектантский период особенно интересен: в нем ­Добролюбов вплетен в клубок таких религиозно-­философских вопросов эпохи, что в них так и хочется вдумчиво покопаться. А впрочем, во всякое время видно, что это был очень ­незаурядный человек.


Скачать (PDF, 10 Mb)

поиск В АРХИВЕ журнала

Год и месяц издания журнала:

Автор статьи:

Название статьи:

Показать все номера

КОНТАКТЫ

Редакция журнала “Русский мир.ru”
Тел.: (495) 981-56-80
Тел.: (495) 981-6670 (доб.109) - вопросы по подписке

Задать вопрос редактору журнала:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA

Задать вопрос по подписке на журнал:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA